Голубая Орхидея

Нежность — вся, на какую Шнайдер был способен, обрушилась в тот вечер на разрушенную обстоятельствами душу Штефана, на его визуально целое тело поверх нее. Аккуратно пробуя его губы, Кристоф словно вспоминал все, что успел забыть, проверял — осталось ли все прежним, или поменялось. Здесь ли его Штефан? Штефан был там, но не все уцелело, и Кристоф печалился, понимая, что широкие трещины, испещрившие иссохшую душу его любимого человека, были нанесены в том числе и им самим — его безразличием и слабостью, страхом, гневом и молчанием. Не разучился ли он сам быть со Штефаном так, как был с ним раньше — честно, не притворяясь, не играя? Шнайдер проверял и это тоже, радостно принимая отклики медленно оживающей под ним, покрытой коростой и рубцами, душевной оболочки Штефана. Шнайдер чувствовал теплые руки, обнимающие его за талию, живот и грудь, к которым он прижимался, сидя верхом на сидящем посреди его постели Штефане. Ему хотелось одновременно и успокоить и отругать Штефана — за то, что будучи намного старше Шнайдера, тот все равно не оставляет ему шанса — и он, Кристоф, просто вынужден быть взрослее своего партнера, а местами — наоборот, быть легче и гибче, подстраиваться под него. Сегодня не хотелось ни заводить, ни провоцировать — хотелось мягкости, тепла и ощущения человека рядом. Особенно продрогшему в своей изоляции от любви Штефану — и он просил ее, он ее и получал — ладони с грубоватыми пальцами повторяли изгиб позвоночника Кристофа, очерчивали линии обнаженных лопаток, скользили вниз по плечам и предплечьям пока его теплые губы со следами кармина неторопливо, неслышно, без малейшего намека на страсть, насыщались теплом губ Шнайдера. Сплетаясь руками, губами, телами оба понимают, что ситуация абсурдна и нелогична в своем корне. Причинивший Кристофу боль, Штефан пострадал сам: всё вернулось к нему раскрутившимся жестоким бумерангом, покалечило и повредило сильнее, чем он сделал это с Кристофом. Но оба так же понимают, что отзывчивого, так и не огрубевшего сердца Кристофа, его тепла хватит им двоим — и оба они будут укрыты и согреты в тепле его солнечного света. Кристоф, заключив его лицо в теплый ковш своих ладоней, отвечал на его поцелуи — медленные, вязкие, неторопливые — он целовал его, отрывался, смотрел на обращенное вверх лицо с закрытыми глазами — томящееся в ожидании следующего глотка нежности — как воды, как воздуха. Смотрел, любовался на то мужское нестареющее немецкое, что было в лице Штефана и снова припадал к приоткрытому влажному рту — сжимал между губами его губы, проскальзывал внутрь расслабленным теплым языком и встречал его язык — и каждый раз, когда они соприкасались в пространстве между их ртами, по рукам и спине Шнайдера пробегали мурашки. Штефан хмурился — так, как будто ему было одновременно невероятно хорошо и больно, и Кристоф знал, что так оно и есть. Так и не раздевшись до конца, оба медлили, стараясь насытиться, постепенно зарядить опустевшую батарею их физической любви без резкого повышения напряжения. Странная, непривычная обоим, совместная ночь начала свой неторопливый отсчет.

***

Штефан открывает глаза не сразу: он просыпается медленно и тяжело, сначала сканирует окружающее пространство доступными ему органами чувств: втягивает воздух и прислушивается. В квартире определенно кто-то есть — в соседней комнате, слишком близкой для его собственного дома, да и Radiohead никогда не звучали у них с утра: Марта не любит громкую и эмоциональную музыку. — I don’t belong here… — шепчет мужской голос, а затем снова слышится проигрыш — песня поставлена на повтор, и Штефан снова и снова слышит жалобы абсолютного неудачника на жизнь и то, что его не замечает девушка мечты. Дома у Музиоля в целом больше нет, а та маленькая пустая квартирка, которую он снял две недели назад, тянет разве что на название «помещение». Пара квадратных метров, видавший виды матрас, который Штефан выудил из гаража перед тем, как уехать от Марты, одиноко прикорнул у левой стены, когда-то давно оклеенной обоями — теперь уже пожелтевшими, утратившими оригинальный рисунок и местами грязными. Колченогий стул, оставшийся в наследство от предыдущих квартирантов и электрический чайник, важно восседающий на нем. Музиоль вполне мог позволить себе снять жилье поприличнее, гораздо лучше и комфортнее, но, как ему теперь казалось, место для ночлега перестало быть важным, уют — это что-то наносное, он, мерзавец, имеет обыкновение появляться лишь тогда, когда человек счастлив, когда он на своем месте. Уют составляется из людей, твоих отношений с оными и того, как ты себя чувствуешь рядом с ними. Прислушавшись к себе, Штефан понимает, что чувства испытывает крайне неоднозначные — с одной стороны — он совершенно точно потерял семью, с другой — вроде бы обрел Кристофа, так что сразу и непонятно, имеет он право радоваться или все же нет. — I want perfect body, I want perfect soul. — Кто ж этого не хочет, — сонно бормочет Музиоль в подмятую под лицо подушку, затем переворачивается на спину, потягивается и вспоминает все, что произошло вчера. Открывает глаза и видит давно знакомую картину: постель Кристофа, его комната, заменяющая хозяину все на свете, его огромный рыжий и наглый кот, нахально обнюхивающий босые ноги Штефана, виднеющиеся из-под простыни. — Кыш, — Музиоль дергает ступней, и кот, отскочив, рассматривает его с почти видимым (Штефан готов поспорить!) на животной мордочке выражением бесконечного презрения. Помятый и заспанный, Штефан появляется в дверях кухни. Кристоф, видимо, уже допивающий свой кофе, переводит взгляд от раскрытого на столе ноутбука на Штефана: — Проснулся? Это хорошо, а то мне скоро на работу, — Музиоль понимает, что так и не поинтересовался вчера где же теперь работает Шнайдер. Но тут же исправляет положение вещей. Шнайдер как-то неопределенно кривится, затем выдавливает несколько необычных для себя предложений — кратких и обрывочных: — Да понимаешь, я без конца ходил мимо кофейни, где мы с тобой сидели. Ну, я в клинику ходил. А они искали помощника. Я подумал — а почему бы и нет? Всё не задницей сверкать. На последних словах оба старательно смотрят в сторону. Один думает о том, что, возможно, это опять же все из-за него, дурака, другой задается вопросом зачем он вообще добавил последнюю фразу, потому что теперь оба чувствуют себя неловко. Они ведут себя как случайно переспавшие люди на следующее утро — впрочем, с одной лишь разницей: они в жизни друг друга неслучайны.

***

Продавец в цветочном магазине, как кажется Штефану, и сама похожа на цветок: воздушный ворох мелко завитых темных волос лишь добавляет ее виду сходства с оптимистичным одуванчиком. Голос у женщины низкий, с бархатистым наполнением, приятный и, вместе с тем, все равно женственный. «Около сорока», — определяет навскидку Музиоль, чиркнувший по продавцу быстрым оценивающим взглядом, начиная затем рассеянно рассматривать полки с горшками, затем бесконечно долго смотрит на закрытую витрину с уже срезанными садовыми цветами. — Вам помочь с выбором? — Штефан дергается, встает в вполоборота к женщине и глубоко выдыхает через рот. Да, сейчас, вероятно, должны были прозвучать какие-то внятные слова, но они потерялись где-то на пути от легких до голосовых связок. — Девушке? — проницательный взгляд женщины скользит по правой кисти мужчины, — жене? Штефан вздрагивает: кольцо он так и не снял, пусть прошло уже немало времени. Реагировать на сомнительного качества сочувствие общих с Мартой знакомых вперемешку с бестактными вопросами коллег очень не хотелось. Снять кольцо он успеет всегда — сразу же после судебного заседания он так и сделает. Первым делом, тут же, как только выйдет из здания суда, а пока… — Да, — Музиоль отвечает на оба вопроса сразу же, — я хотел бы что-то очень редкое. И живое. Мария — так значится на аккуратном маленьком бейджике, приколотом к однотонной форменной футболке — благодарно оживляется: — Значит, мы ищем какое-то комнатное растение, правильно? — Угу, — утвердительно кивает Штефан и зачем-то добавляет, — и чтобы оно требовал особого ухода. — Уверены? — снова кивок, — ваша половинка (боже, как тактично!) давно разводит цветы? Вообще-то Штефан покупал растение для себя. И не то, чтобы ему безумно хотелось озаботиться поливом, подкормкой и прочей возней, больше напоминающей ритуальные танцы с бубном вокруг цветочного горшка, срочно добавить уюта в свое холостяцкое жилище или около того. Вот уже нет. Музиоль искал символ. Символ того, что в отношения с Кристофом, как при уходе за чувствительным цветком, нужно мучительно осторожно, щепетильно вкладываться, а не пускать их, словно огородные сорняки, на самотек. Так что, можно сказать, сейчас он фактически покупал двойника Шнайдера лишь с той разницей, что оригинал от процесса фотосинтеза большого восторга не испытывал. — Ээээ, да ну как вам сказать, — Штефан нервно улыбнулся, широко растянув губы так, что показались оба ряда резцов — и верхние, и нижние, — не то чтобы очень давно, но, думаю, пора переходить на новый уровень сложности что ли… — Ясно, — почти беззвучно выдохнула женщина и указала на полки за своей спиной, — а орхидею вы не хотите? Взгляд Штефана пробежался вдоль полок, заставленных горшками, затем замер. Цветок в самом конце полки и правда походил на иконку, некогда находившуюся в правом верхнем углу его рабочего стола. Иконку, которая если не начала, то точно продолжила нести изменения в его устоявшуюся жизнь. — Это голубая орхидея? — Штефан ткнул пальцем в запрятанный в глубине горшков цветок. Женщина проследила взглядом направление, согласно кивнула: — Трансгенная.* Голубая или синяя. Очень редкая вещь. И очень дорогая, — от Музиоля не укрылось смущение, прозвучавшее в последней части фразы. Штефан понимающе улыбнулся. «Фраза-детектор. Видимо, выгляжу я так, что „дорогие“ цветы нуждаются в предварительном озвучивании ценника» — Я возьму, — мужчина выудил бумажник из заднего кармана и, с интересом рассматривая моментально перекочевавший на стол цветок, отсчитал необходимое число купюр.

***

Штефан теперь открывает дверь своим ключом. Нет, ключ в их отношениях вовсе не значит совместное проживание. Это, скорее, дань комфорту и взаимному невмешательству — Штефан может придти тогда, когда может придти — порой в два, в три часа ночи, и не стоит забывать, что в понимании Кристофа он все еще женат, все еще обременен женой и детьми, все еще вынужден врать и изворачиваться. Посвящать парня в перипетии своей семейной ситуации Штефан не стал. Во-первых, чтобы не подталкивать вежливо заботливого Шнайдера к предложению съехаться потому что Штефану вроде как негде жить, а во-вторых, потому что жить с кем-то на постоянной основе Музиоль сам пока не готов. Большую часть времени ему хочется быть одному — прятаться в своей пустой комнате, спать или читать, но не общаться, не выслушивать советы и уж тем более не подвергаться сочувствию. У него все хорошо, любые, даже настолько тяжелые этапы жизни, проходят. Пройдет и это. На кухне слышится разговор — голос Кристофа перемежается с незнакомым высоким женским. Штефан, которому совсем не хочется сегодня принимать гостей и знакомиться, медлит у порога, прикидывая не уйти ли ему тихонько и незаметно, затем все же осторожно разувается и идет на кухню. Невысокая, светловолосая, светлоглазая гостья — девушка и Кристоф поворачивают к вошедшему лица почти одновременно — рассматривает Штефана. — Привет, — Кристоф нарушает молчание первым, как дОлжно хозяину, у которого дома встретились два незнакомых друг другу человека, — познакомься, это… Одинаковая форма скул, узнаваемая форма прямого носа, глаза в разрезе чуть больше, чем у Шнайдера, и больше серые, чем голубые, но такие же светлые, губы, уже готовые расползтись в теплой улыбке... — Твоя сестра, — заканчивает за Кристофа Штефан с вежливым кивком по отношению к девушке, затем протягивает ей руку, — Штефан. — Констанс, — она тут же улыбается — обаятельно и открыто, нисколько не скрывает того, что в ближайшие несколько минут будет с интересом рассматривать Музиоля и следить за ним. Штефан благодарен Кристофу за то, что тот не стал добавлять нечто типа «мой парень», или «мой партнер», или «мой друг» — думается, что для Констанс роль Музиоля в жизни Шнайдера прозрачна до невозможности. Особенно теперь, когда он стоит перед ней, а в одной руке у него зажаты ключи от машины, ключи от квартиры Шнайдера, а в другой — нелепый пакет обезжиренного молока — этакий нехитрый символ общего быта и стабильности. Вмиг стушевавшись в присутствии незнакомого человека, Штефан возвращается в прихожую, вешает ключи туда, где они обычно висят в доме Кристофа — на крючок рядом со своей курткой, а затем, снова заглянув на кухню, ставит пакет молока в холодильник. То, что разговор стихает, стоит Штефану переступить порог помещения, где заговорщицки заседают эти двое, не ускользает от Музиоля. Извинившись куда-то в воздух за собственную необщительность, он проходит в комнату, предоставляя брату и сестре время побыть наедине и всласть его обсудить. То, что Констанс вынесет какой-то вердикт, Штефан не сомневается. Возможно, Шнайдер сам пригласил ее нарочно — чтобы показать ей своего… кого?.. Штефану сейчас не то чтобы не хочется общаться вообще — ему просто необходимо какое-то время побыть одному и помолчать, как это часто бывает после работы у уставших от людей интровертов. Он мог бы попытаться изобразить общительность и, в целом, так ему и стоило бы поступить, ведь девушка — сестра Кристофа, а, значит, с ней нужно быть повежливей. Но Штефан уже давно вышел из того возраста, когда под общество хочется каким бы то ни было способом подстраиваться. Отчасти Штефан был прав — Кристоф мнению младшей сестры в таких вопросах доверял, доверял ее женской интуиции и дару видеть реальную человеческую подноготную людей под многослойной мишурой социальных положений и статусов. Отчасти Музиоль ошибался — Шнайдер не планировал «очную ставку» — более того, никогда к ней раньше не прибегал. Пересеклись они с Констанс совершенно случайно — она, специалист по недвижимости, просто приехала в Лейпциг по работе на пару часов, спонтанно позвонила и вот — они сидят вдвоем на кухне и разговаривают. Констанс провожает спину Штефана глазами, и, подперев щеку пальцами левой руки, переводит многозначительный взгляд на брата, не меняя положения головы, все еще обращенной в сторону притворившейся с мягким щелчком двери спальни. Шнайдер выдавливает подобие извиняющейся улыбки и пожимает плечами. — Неразговорчивый, да? — к замершей было женщине возвращается этакое присущее Шнайдерам лукавство и игривость — фамильная черта младшего поколения, — оооооочень серьезный. Брат с сестрой некоторое время смотрят друг на друга не отрываясь, внутри у каждого зреют и множатся солнечные смешинки, присутствие которых выдают подрагивающие подвижные губы и мелкие, только-только начинающие появляться мимические морщинки в уголках глаз, булькающие тихие фырканья, поднимающиеся из груди ко рту. Штефан, разлегшийся в комнате на кровати спустя какое-то время слышит взрыв заразительного хохота с кухни, и с некоторой меланхоличной завистью переводит взгляд с раскрытых перед лицом страниц в сторону закрытой двери. Кристоф смеется: сестра намекает на полную противоположность характеров мужчин. — Он — полицейский, — зачем-то воинственно сообщает Кристоф, тем самым провоцирует новый взрыв смеха у Констанс: — То-то я подумала, что он меня тут же арестует! — Шнайдер в ответ якобы раздраженно закатывает глаза и качает головой — хватит, мол. Кинув вороватый быстрый взгляд на запертую дверь, Констанс перегибается через светлую столешницу и шепчет: — Ну давай, расскажи чего в нем такого особенного. Кристоф начинает рассказывать и не может остановиться. И как жаль, что Штефан, погружающийся в дремоту в соседней комнате, слышит лишь невнятное журчание чужой речи.

***

Спустя полтора месяца Марта смягчилась — до суда оставалось всего несколько недель. Вернее, как показалось Штефану, перестала пороть горячку озлобившейся женщины и, наконец, Музиоль получил возможность увидеться с сыновьями. Они с женой договорились, что несколько раз в неделю — по нечетным числам, Штефан будет отвозить мальчиков в школу и забирать Ларса после уроков. Мартин предпочитал возвращаться из школы сам — видимо, провожал свою нынешнюю подружку. Штефан думал о предстоящем судебном разбирательстве довольно часто. В том, что Марта Густафсон сделает всё, чтобы бывший муж избежал даже частичной опеки над детьми, он был уверен. Временное условное перемирие — всего лишь затишье перед решающим ударом. Музиоль детально изучил этот вопрос: право на опеку устанавливают исключительно исходя из соображений обеспечения благополучия ребенка. И, так как они с Мартой не пришли к взаимному согласию по форме осуществления опеки, то суд примет соответствующее решение — детей отдадут тому родителю, кто сможет обеспечить им лучшие условия и возможности для развития. «Воскресный папа». О совместной опеке даже мечтать не приходилось — Марта уперлась и, если Штефан пытался вновь ее переубедить, грозилась упомянуть в суде истинную причину развода, которую для общественности они нейтрально окрестили «непримиримые разногласия». Штефан так же знал, что юридически даже после лишения его личной опеки над детьми, он имеет полное право видеться с ними тогда, когда ему захочется, или тогда, когда они с Мартой договорятся. — Пап, — прошелестело с заднего сиденья, где сидели Ларс и Мартин — тихо, как мышки, глядя в окна по обе стороны машины, рассекающей глубокие октябрьские лужи. — Что? — Штефан бросил взгляд в зеркало на лобовом окне. — Ты нас больше не любишь? — личико у Ларса было грустное и вытянутое. Ему было некомфортно, а земля словно ускользнула из-под его маленьких ножек. И самое неприятное было то, что он не понял и так и не смог понять за все это время — почему так скоро и так неожиданно разрушилась их семья? Штефан чувствует, что к горлу подкатывает неприятный стылый комок, и нужно бы прочистить горло — иначе он или закашляется, или поперхнется. Ему неловко говорить с сыном о чувствах, о переживаниях, что грызут его и не дают уже несколько месяцев нормально спать. Он не может их потерять, не хочет их терять, и горько еще и от того, что осознал он это только тогда, когда именно это и происходит. И неизбежно произойдет. — Не говори глупостей, — даже эта сухая фраза звучит сейчас для Ларса обнадеживающе. От Штефана не укрывается то, как презрительно изогнулись губы старшего сына — он так и не оторвался от забрызганного водой окна, а на их с Ларсом беседу ему словно плевать. Ларс задает следующий уточняющий вопрос — он уже задавал их матери, и теперь, получив ответы и от отца тоже, сложит картину воедино. — Мы больше не будем жить все вместе? — мальчик закусывает нижнюю губу, потому что и так знает ответ наперед, просто проверяет догадку. — Нет, сын. Не будем, — включает поворотник. Машина, урча, стоит на светофоре, и дворники с противным визгом елозят по лобовому стеклу. Оставшийся путь пассажиры проводят в молчании. Ларс получил все необходимые ответы и тайком, чтобы никто не заметил, смахивает ползущие по длинным ресницам упрямые слезинки и глубоко вздыхает. Мартин презрительно молчит. Штефан подавлен — и потому, что не знает, как утешить младшего,и понятия не имеет как разговорить старшего. Это их первая совместная поездка после разрыва с Мартой, и уже существовавшая пропасть между ним и сыновьями, казалось, многократно разрослась. «Ты уже давно потерял их. Теперь государство просто официально закрепит это состояние». Младшего нужно обнять, прижать к себе и сказать, что так бывает — взрослые иногда перестают любить друг друга, но дети в этом не виноваты, и на детей эта «нелюбовь» никогда не распространяется. И они будут видеться — не так часто, как раньше, но будут. И он может звонить папе всегда, когда ему захочется с ним поговорить. — Хорошо? — присевший до уровня лица Ларса Штефан весь состоит из неприсущего ему оптимизма и беспечности, которые нужно передать младшему сыну методом диффузии. — Угу, — Ларс очень хочет расплакаться у папы на плече, но присутствие Мартина заставляет его отказаться от этой затеи: старший брат и так уже начал дразнить его «ревой-коровой» и «девчонкой» за излишние, по его мнению, проявления чувств по поводу родительских неурядиц. — Ну все, беги, а то опоздаешь, — Штефан про себя с презрением отмечает, что мало-мальски «нормальным» отцом он стал только тогда, когда он им может перестать быть с точки зрения закона. Ларс бормочет в ответ что-то прощальное и, взвалив ранец на одно плечо, неохотно тащится к дверям школы. Мартин все так же сидит в салоне. Сев на водительское сиденье, Музиоль обращается к сыну: — А тебе разве не нужно на урок? — только теперь Мартин поворачивает к нему светлую, выкрашенную по последней моде, голову и произносит спокойным, ничего не выражающим тоном: — Я знаю почему вы с мамой разводитесь. Музиоль отмечает про себя вспышку раздражения — один и тот же разговор уже дважды за сегодняшнее утро — но быстро гасит ее. Затем, добавив тону побольше родительских интонаций, начинает вещать жизненную мудрость: — Мартин. Я же уже говорил — иногда так случается между женщиной и мужчиной, иногда... Сын прерывает его гладкое, без единой задоринки, вранье: — Я знаю, отец. Я видел его, — Штефан сглатывает и на этот раз оборачивается к сыну. Лицо Мартина выражает полное равнодушие, но отец отлично знает, что это — всего лишь маска. Он и сам любил такую надевать в подростковые годы. Мартин в бешенстве, и раздувшиеся тонкие ноздри тому подтверждение. Штефан понимает, что оправдываться он не будет — с какой стати он должен что-то объяснять? «Интересно, он видел действительно Кристофа или это, как и в случае с Мартой, был Ник?..» — Ну и?.. — Музиоль-старший с искоркой злорадного удовлетворения подмечает, что попал в цель: скоро надутый резервуар с яростью Мартина лопнет или выплеснется через край. Губы у подростка начинают дрожать, а тон сквозит вызовом: — Намного моложе тебя. Ты поэтому маму бросил, да? Штефан снова садится прямо и смотрит на дорогу поверх руля. Вопреки всему его разбирает смех. Бросил женщину из-за ее возраста и ушел к мужчине? Ну да, наверное, только в незрелом воображении Мартина логика такого вот сценария выдерживает цензуру. — Нет, не поэтому. Просто мы больше друг друга не любим. — Ты врешь. Мама тебя любит — ты не слышишь, как она плачет по ночам. Когда она думает, что мы уже спим. Это ты разлюбил ее, — злость старшего сына потихоньку начинает передаваться отцу. — Мартин, чего ты хочешь? Прости, конечно, за то, что мажу серой реальностью твои розовые очки, но что я могу поделать? — сын уже достаточно большой, чтобы разговаривать с ним как со взрослым, — ничего уже не исправить, все пошло так, как пошло. Мартин снова отворачивается к окну — от злости он скоро разрыдается — прямо на глазах у этого ублюдка, которого ему приходится считать своим отцом. — Ничего, — цедит сквозь сжатые зубы, все так же не двигается с места. — Тогда давай так, сын: я не лезу в твою личную жизнь, а ты — в мою. Хорошо? — так и не дождавшись ответа от замершего на заднем сиденье подростка, Штефан достает из бардачка бумажник и уже совершенно другим, будничным тоном спрашивает, — Твоя личная жизнь как, нуждается в финансировании? Мартин дергает ручку, выбирается на улицу и, уже собравшись со всей силы хлопнуть дверцей, нагибается и совсем по-взрослому, спокойно говорит, найдя в себе силы посмотреть отцу в лицо: — Нет. Оставь для своего мальчика. Хлопает дверь. Штефан молча провожает взглядом угловатую фигурку сына, пересекающую мокрую лужайку перед зданием школы.

***

Суд состоялся. Музиоль с момента завершения заседания ловил себя на мысли о том, что ему, Штефану, очень хочется выпить и предаться, что называется, темной меланхолии за рюмкой горячительного. Знаете, иногда хочется опрокинуть в себя пару шотов крепкого без видимой на то причины, погрустить, погонять по рту обжигающую жидкость, а по душе и разуму — тревожащие мысли. А потом проглотить — и ощутить приятную пустоту и тепло внутри желудка вслед за схватывающим горло морозцем. Теперь повод у него имелся, и самый весомый. Он почти не спал всю прошлую ночь. Чувства, надежно закупоренные в мужской душе, бродили в нем как давленный виноград, пьянили и толкали на непонятные, абсурдные поступки, которых в жизни Штефана в последнее время было непростительно много. Как и последствий собственных действий. И вот — сегодня он достиг закономерного апогея всему закрутившемуся: детей Марта, разумеется, всеми правдами и неправдами, отсудила. Штефан проглотил и неприятно оскалился на стоящий напротив обшарпанный стул: это тесть наверняка расстарался с адвокатом по семейным делам. А Марта, в свою очередь, точно рассказала всё про мужа родителям — без остатка, без сокрытия неприятных подробностей. Добилась абсолютного сочувствия. Нет, сообщничества. Отчаяние, этот разжиревший в последнее время, вечно голодный червяк, подтачивало хлипкое деревце надежды Штефана ровно до тех пор, пока тот своими ушами не услышал окончательный вердикт по делу. Теперь, кажется, хруст увядших веток и тощего ствола под ненасытными челюстями вредителя слышался даже наяву. Опершись о стенку, Музиоль приземлился на голый матрас — белье он еще вчера отнес в общественную прачечную, да так и забыл там в сушилке — не до белья было, Штефан думал о предстоящем слушании. И вот, пренебрегая каким-либо уютом, добавляющим теплоты его холостяцкой берлоге, в которой Штефан предпочитал прятаться от всех, включая Шнайдера, теперь Музиоль не удосужился даже прикрыть его каким-никаким покрывалом. Телефон так некстати разразился надрывным клекотом стандартного рингтона. Разговоры-разговоры-разговоры! Одни бесполезные разговоры сегодня — хватит с него уже! Музиоль аккуратно поставил бутылку у изголовья и потянулся за мобильным только лишь для того, чтобы сбросить входящий и выключить его до утра. Палец замер: «Кристоф» — Угу, — буркнул в трубку угрюмый Штефан.

***

Шнайдер, нашедший его квартиру без особого труда, озадаченно оглядывался, стоя посреди пустой комнаты: в жизни Штефана, очевидно, произошли какие-то разительные перемены. Музиоль, не двигаясь, так и сидел привалившись спиной к стене, расчерчивал деланно равнодушным взглядом стены. Разговаривать пока не хотелось: присутствия Шнайдера было и так предостаточно. И зачем он его сюда позвал? Вернее, зачем он согласился на предложение Кристофа приехать? — Вообще-то я твоего голоса испугался, — Шнайдер поворачивает к нему лицо, судя по всему, он даже сердится на Музиоля, невозмутимо пожимающего плечами в обнимку с бутылкой, — что пьешь? — Ром, — звучит как нечто настолько очевидное, что Штефан даже удивлен неосведомленности Кристофа. — И как? — все так же раздраженно. Вместо ответа Музиоль радушно протягивает гостю початую бутылку. Шнайдер принимает бутылку с некоторой брезгливостью на лице, которая, к счастью, ускользает от равнодушного Штефана: в комнате темно. Сняв обувь, он присаживается на матрас справа от Штефана, делает маленький глоток, затем возвращает бутылку. — Как тебе? — сглотнув и с шипением втянув после воздух, спрашивает Музиоль, снова протягивая початую бутылку сидящему рядом Шнайдеру. Кристоф кивает, поджав губы и изображая на лице нечто неопределенно положительное. Крепкий алкоголь он потреблял редко по одной простой причине — чувствовал себя после не очень, а спать не мог вообще. — Ничего, хороший… крепкий, — он запрокидывает голову, делает очередной небольшой глоток и, покатав жгучую, скверно пахнущую жидкость по рту, сглатывает. — Тебе не нравится, я же вижу, — хрипло смеется Штефан, перехватывая бутылку, — интересно, что ты еще в своей жизни делаешь лишь из вежливости, даже если тебе не нравится. Затем они долго, бесконечно долго молчат, передавая друг другу бутылку темного стекла. Спустя некоторое время Музиоль лишь немного захмелел, а язык у него развязался, как и развязался плотный узел самоконтроля внутри него: острая, местами невежливая искренность теперь лезет из него, как изменчивый осьминог выползает из своего морского укрытия, почуяв добычу. Кристоф, захмелевший за последние полчаса совместных возлияний чуть больше в силу непривычки, отчетливо понимает что сейчас, если и быть искренним, то очень осторожно и мелкими порциями. Ну, или наоборот, учитывая клятвенные обещания Музиоля измениться и держать свой неуемный нрав под контролем. Рисковый такой эксперимент — Кристоф может легко и просто спровоцировать и потерять возможность простить Штефана еще раз, потому что такова их обоюдная договоренность: только один шанс. — Я тебе действительно нравлюсь? — Штефан словно обращается к потрепанной, исчерканной предыдущими жильцами стене напротив. Кристоф улыбается в ответ, повернувшись к неподвижно замершему неподалеку мужчине: — А ты сам как думаешь? — ему кажется, что нотка игривого флирта сейчас уместна. — Понятия не имею. Я сам себе частенько бываю отвратителен, если честно, — Штефан равнодушно пожимает плечами и снова прикладывается к медленно пустеющей бутылке. Музиоль лениво размышляет о том, что, вероятно, у них потом может случится пьяный, бесстыдный секс — может, даже с криками и болью, но он вполне себе реален, почти витает в воздухе, давно подразумевается. Именно такой, какой Штефану нужен сейчас, такой, который сделает ему еще хуже, позволит высвободить то звериное, что мешает ему как острый камешек в ботинке, который, казалось бы, доставляет при ходьбе всего лишь небольшой дискомфорт, а забыть про эту маленькую заразу все равно не получается ни на секунду. «Семья. Дети. Дом. Счастье. Любовь». — А что для тебя любовь? — неуклюжий, такой несвойственный им и их взаимоотношениям вопрос срывается с языка еще до того, как Штефан успевает надежно запереть его в себе. — Любовь?.. — удивленно переспрашивает Кристоф, затем с секунду размышляет, запрокинув голову и удобно прислонившись макушкой к стене. Штефан, повернувшись к нему, разглядывает линию шеи, горло молодого человека и едва заметно выступающий аккуратный кадык. — Любовь — это, наверное, дружба, которая подхватила искру и разгорелась. Тихое такое счастье, обоюдная уверенность, прощение и принятие. Верность в плохие и хорошие времена, понимание того, что идеальность хуже человеческих слабостей. Музиоль немного сбит с толку: — Хуже? Почему? — Кристоф поворачивает к нему лицо и спокойным тоном припечатывает: — Потому что идеальные люди не существуют, Штеф, — ответ настолько очевидный, насколько и неожиданный. Ошеломленный, Музиоль сглатывает горечь, подступившую к самым губам, и шепчет в темноте ни к кому конкретно не обращаясь: — Я развелся. Реакция Шнайдера для него сейчас не важна: тот смотрит на него долго, изучающе и, что самое ценное, молча. Ром и правда отдает чем-то мерзким — во всяком случае, Штефану кажется, что после всего пережитого за день его скоро стошнит.

***

Шнайдер не силен в мужских утешительных посиделках за рюмкой горячительного: он пьяно смеется и, неуклюже переставляя согнутые в коленях ноги так чтобы простертые ноги Штефана находились между его коленями, нависает над лицом Музиоля, обдавая густым запахом рома. «Да он совсем пьян с непривычки…», — Штефан восхищенно рассматривает раскрасневшееся лицо Кристофа и понимает, что видит сейчас еще одну его часть — неуправляемую, расслабленную и полностью раскрепощенную.  — Хочешь, я станцую для тебя? — следом Кристоф долго выдыхает в лицо Музиоля, а тот лишь отрицательно качает головой, губы растянуты в широкой глуповатой улыбке, а глаза не отрываются от темных в темноте глаз Шнайдера. — Тогда чего ты хочешь? — Кристоф, наклонившийся к самым губам своего парня, вдруг неуклюже пошатывается и почти падает навзничь, так, что Штефан вынужден цепко схватить того за талию, чтобы удержать. Бесполезно — Кристоф все равно заваливается набок, прямо на распростертый под ними грязный матрас, и всем своим весом тянет Штефана на себя. — Тогда чего ты хочешь? — Штефан прекрасно понимает к чему клонит лежащий под ним парень — он широко развел ноги и несильно подает таз вперед, начинает тихие, почти незаметные ритмичные движения, трется о джинсы Штефана промежностью. Музиолем сейчас больше движет запоздавшая, вдруг некстати вскрывшаяся нежность несостоявшегося отца, чем желание обладать — с мягкой улыбкой он говорит Кристофу то, чего тот жаждет услышать: — Я хочу тебя, — блаженно улыбаясь, как умеют улыбаться только пьяные, Шнайдер медленным, эротичным движением берется за верхнюю пуговицу на собственной ширинке, расстегивает, не разрывая зрительного контакта со Штефаном. Затем, привстав на локтях, дотягивает до губ вмиг погрустневшего Штефана и целует его — так, как нравится Музиолю больше всего — глубоко, жадно. Штефан, чьи руки все это время ласкали живот Кристофа, с новыми силами вмиг воспрянувшего духом берутся за футболку. Музиоль расправляется с ней быстрым, отточенным движением — Шнайдер, раскрасневшийся и полуобнаженный, кажется ему живой статуей во мраке комнаты — статуей, чья поверхность искрится и полыхает: жар кожи ощущается даже сквозь длинные рукава водолазки Штефана. От которой, впрочем, тот тоже вскоре избавляется. Удивительно, что Шнайдер, до сих пор всегда протестующий при попытках Штефана уложить его на обе лопатки со всеми дальнейшими последствиями, лишь довольно улыбается под ним. «Он хочет, чтобы я его трахнул?..» Штефан сдергивает с Кристофа джинсы вместе с нижним бельем — рваными, решительными движениями, затем, неуклюже прыгая на одной ноге, избавляется от собственных предметов одежды. Шнайдер и не думает подниматься — прикрыв глаза, он нежится в темноте, предвкушая все, что случится с ним через считанные секунды. Порой накрывающая Музиоля во время секса с Мартой злость начинает заполнять его. Мотнув головой, он стряхивает зудящий красный туман с головы. Хорошо, он его трахнет, раз он сам так хочет. Накрыв Кристофа свои телом, Штефан не целует его, а почти кусает — Шнайдер стонет ему в рот, и непонятно — от боли или от наслаждения. Залог хорошего, честного секса — меньше спрашивать разрешения во время и больше себе позволять. Оторвавшись от Шнайдера, Штефан вкрадчиво шепчет ему на ухо: — Повернись на живот, — и, заметив тень обычного протеста на мгновенно напрягшимся и секунду спустя вновь расслабленном лице Кристофа, добавляет, — пожалуйста… Я хочу именно так, пожалуйста. Почти наяву он слышит щелчок последнего отпираемого Шнайдером заслона, все еще отделяющих их: снизу прежде всегда был Штефан — так уж у них было заведено. И все бы хорошо, да только вслед в голове Штефана вспыхивает мысль, от которой нарастающее возбуждение почти полностью спадает. «А смазка?» То, что ее здесь нет от слова вообще, это уж точно. О чем Музиоль и пытается сообщить извиняющимся тоном уже совсем разомлевшему Кристофу. Шнайдер в ответ невозмутимо фыркает с матраса: — Гель для волос у тебя есть? Ты же вечно укладываешь свою челку, нет? — Но… — протестующе мычит непонимающий Штефан, у которого гель, разумеется, есть. — Тащи сюда, — Шнайдер садится и выжидающе смотрит на оторопевшего, все еще медлящего в неуверенности, Музиоля, — тащи, говорю. Если он на водной основе, то от лубриканта практически ничем не отличается.**

***

Влажные хлюпающие звуки, раздающиеся в комнате, вздохи и стоны, звучащие в унисон — все это дико возбуждает Штефана, стоящего на коленях рядом с Кристофом, прогнувшимся в пояснице и не прекращающим движения внутри себя. Повернувшись к Штефану так, чтобы тот видел все, Кристоф действует напоказ, играет со Штефаном в очень опасную игру — ровно до тех пор, пока не чувствует на своих ягодицах широкие ладони Штефана. Последний так и не успевает устроиться между ног Шнайдера должным образом — Кристоф вынимает из себя пальцы и, отодвигается только для того, чтобы перевернуться на спину. Музиоль нисколько не растерян — в такой позе они уже пробовали, с одной маленькой разницей в позиции: Штефан был снизу. Подхватив Кристофа под колени, он придвигает его тело к своему, рассматривает парня: расслабленный и безвольный, его тело слабо светится в темноте, и до Штефана не сразу доходит, что это всего лишь луна, лукаво заглядывающая в его незашторенные голые окна, светит на них. — Чего ты медлишь?.. — Шнайдер смотрит на него из-под опущенных ресниц, разумеется догадываясь в чем дело, а затем снимает со Штефана груз ответственности легко, всего тремя словами, — трахни меня уже. Почти сразу же в комнате слышится стон удовлетворения, тонущий под губами Штефана, накрывшими распахнутый рот Кристофа. Неброский цветок в прозрачном горшке на подоконнике смущенно отвернул свои нераскрывшиеся голубые бутоны к освещенному луной стеклу.