Голубая Орхидея

- Да ты втрескался по уши! - видя притворно протестующее веселое лицо Кристофа, колдующего за стойкой с чашками, заспанный взлохмаченный Пауль еще больше уверяется в своей правоте, - я что, по-твоему, не вижу что ли? Да я как облупленного тебя знаю! Как есть - втюрился по самые помидоры! В кофейне из динамиков весело щебечет высокий голос Синди Лопер: лучше и легче музыки для самых ранних посетителей, наверное, и не придумаешь. Кристоф, начинающий сегодня утреннюю смену, обнаружил продрогшего, пританцовывающего на холодном ветру Ландерса, кутающегося в куцее пальтишко у самой двери кофейни - тогда, когда до открытия оставалось примерно сорок минут. - Ты-то чего сюда прискакал ни свет, ни заря? Поцапались что ли вчера? - со смехом спрашивает Шнайдер, и делает он это явно в отместку - Ландерс деланно праведно возмущен и игнорирует адресованный ему вопрос. Тогда, вероятно, ответ на него более чем положительный - заключает про себя Кристоф. - Я, может, соскучился по тебе! Прилип к своему Штефану как банный лист к жопе, для меня вообще времени не оставил. - Мерзавец, подлец и негодяй, - со смехом соглашается Шнайдер, взбивая молочную пенку для латте в эспрессо-машине. В помещение кофейни начинают тихонько заползать тусклые, негреющие лучи утреннего солнца - робкие и какие-то ненастоящие, как бывает в декабре. - И это тоже, - уже менее экспрессивно соглашается Пауль, жадными глазами не получившего дозу кофемана наблюдая за степенью готовности собственной чашки, - даже не пишешь, не звонишь. Распустился. Совсем. Последние два слова он говорит уже совершенно равнодушно, потому что все его внимание и любовь отныне принадлежат большой ярко-желтой чашке на пробковом мате, красующейся прямо перед ним. На молочной пенке расцвело только что нарисованное корицей трафаретное сердечко. Шнайдер удовлетворенно смотрит как Ландерс раздраженно закатывает глаза, разглядев рисунок в чашке, а затем начинает вносить в напиток свои коррективы: хищно распотрошив три палочки с сахаром, он аккуратно размешивает кофе длинной десертной ложечкой, затем осторожно пробует пенку и ворчит в полголоса: - Надо же, научился. Хоть немного человеком стал, - Кристоф в ответ возмущенно вскидывает брови: - Я с тебя за такие слова вдвое больше возьму, неблагодарный ты человек. - Не имеешь права, - невозмутимо парирует Пауль, - у вас фиксированные цены. - Я в рамках моральной компенсации для ранимого бариста, сладкий, - Кристоф отвешивает церемонный поклон в сторону большой стеклянной банки у кассы с надписью "не хватает - возьми, лишнее - положи". Ландерс лишь неопределенно причмокивает в ответ и аппетитно облизывается, целиком и полностью поглощенный собственной кружкой и ее содержимым. Тонко звякает колокольчик входной двери, и Пауль, уже почти полностью разделавшийся со своей утренней порцией кофеина, не сразу переводит взгляд на новых посетителей, а вот Шнайдер, занятый за прилавком, обращает к ним лицо тут же. Полицейские заходят часто - участок находится практически в шаговой доступности, а крепкий кофе полиции нужен как глоток воздуха с утра. Удивительно сегодня другое: у Штефана новая напарница - совсем молоденькая девчонка, едва достающая Музиолю макушкой до плеча. Поджарая, с прямыми темными волосами, собранными под черной фуражкой в простой конский хвост, в форменной огромной теплой куртке, подобранной явно не по размеру, она выглядит комично. Но, тем не менее, в их тандеме вечно пытается качать права и командовать, что Музиоля или смешит, или злит в зависимости от степени усталости и времени суток. Так и сейчас - она первая резво подходит к стойке, и, чиркнув равнодушным взглядом по растекшемуся по стулу блаженствующему Ландерсу, она обращается к улыбнувшемуся Шнайдеру за двоих сразу, совершенно игнорируя его приветствие: - Большой американо и большой латте. - Здесь или с собой? - уточняет Кристоф и видит что девушка, раздумывая, бессовестно разглядывает его оценивающим взглядом. Этот взгляд Шнайдер не спутает ни с каким другим - за немалый опыт общения с людьми в "Паутине" подобные взгляды ласкали Кристофа множество раз, вызывая, тем не менее, не самые приятные ощущения. - Здесь, - задумчиво тянет девушка и, всмотревшись в бейджик на плотном черном фартуке, надетом поверх повседневной одежды, добавляет, - Кристоф, а принеси нам за столик, ладно? - О'кей, - кивает Шнайдер и, стараясь как можно быстрее отделаться от липкой неприятной прохладцы по всему телу, принимается за заказ. Перед тем, как расположиться за столиком у самого выхода, Ирма оглядывается на занятого приготовлением напитков парня и, с блуждающей по лицу многозначительной улыбкой, задорно смотрит на меланхолично листающего меню сонного Музиоля, сидящего у крайнего столика. Девушка молчит и явно ждет, что напарник, наконец, соизволит обратить на нее внимание. - Слушай, - на "ты" они, кстати, перешли почти сразу же по предложению Ирмы у которой, судя по всему, почти двадцатилетняя разница в возрасте ничуть не вызывала желание обращаться к старшему по званию хоть с какой-то долей вежливости, - прикрой меня сегодня, я пораньше хочу смыться. Штефан удивленно выгнул бровь, закинул ногу на ногу, убрал челку с лица, тем самым всем своим видом сообщая, что для положительной реакции на просьбу ему нужны хоть какие-то подробности. - Я, пожалуй, себе сегодня свидание организую, - Ирма бросила быстрый взгляд на бариста и едва уловимо кивнула в его сторону. Штефан приложил героические усилия, чтобы не расхохотаться, но вовремя задавил в себе смех. Затем, смерив занятого бариста нарочито равнодушным взглядом человека, видящего его впервые, Музиоль, придав лицу выражением абсолютной непроницаемости, изрек скучающим тоном: - Не самая удачная задумка, как мне кажется. - Чего это? - девушка, подумав, что напарник намекает на то, что она недостаточно хороша, возмущенно округлила глаза. Музиоль в ответ наклонился к поверхности стола и многозначительно прошептал: - Не нашего поля ягодка, Ирма. - В смысле? - фыркнула девушка и бросила на Кристофа еще один быстрый взгляд, надеясь на этот раз получить достаточно исчерпывающей информации по интересующему ее вопросу. Штефан, хотя и мог рассказать о своей "догадке", полученной на основе, разумеется, недюжего опыта службы в полиции и сложного анализа исходных данных, сразу же, но решил потянуть, делая ставку на неуемное любопытство напарницы и, снова выразившись крайне размыто, сообщил: - Не получится у тебя свидание, поверь моему опыту, - девушка в ответ лишь презрительно сморщилась и развела руками - мол, это еще почему, ты поточнее выразиться не можешь? - Спорим? - Штефан, которому за последние две недели не в меру энергичная и самоуверенная девушка уже успела проесть внушительного размера плешь, вдруг захотелось ее хоть чуть-чуть, но проучить и поставить на место. Музиоль попал в самое яблочко - Ирму хлебом было не корми, а дай самоутвердиться и доказать всем окружающим, что она, Ирма Калькбреннер, разумеется права. - На неделю кофе за твой счет, - девушка протянула напарнику руку которую тот, в знак скрепления пари, пожал. Презрительно хмыкнув, девушка встала и направилась к барной стойке.

***

Вообще-то предварительно Штефан и Кристоф договорились, что чем меньше народу знает об их отношениях, тем все же лучше - несмотря ни на какие кардинальные перемены в жизни обоих. Однако Пауль, который был давно в курсе происходящего, с восторгом замер на своем месте, переводя взгляд со Шнайдера на полицейского офицера и обратно, едва понял, что ему доведется вживую лицезреть серию пикантного бразильского сериала с лучшим другом в главной роли. Ох, как же он любит тайны и интриги! А комедии Ландерс любит и того больше. - Кристоф, а во сколько твоя смена заканчивается? - Ирма была не из тех, кто ходит вокруг мужчин кругами, выбирает самые завуалированные намеки на свете и расставляет ловушки месяцами. Как и на службе, девушка предпочитала решительные действия напрасному словесному переливанию из пустого в порожнее. Со всеми мужчинами она общалась предельно просто и предельно ясно, так что в полиции прижилась быстро, была, что называется, "своим парнем". Шнайдер поднял на девушку непонимающие глаза и зачем-то брякнул: - В четыре. Впрочем, уже спустя секунду он о сказанном искренне пожалел. Через пару минут мизансцена в уютной кофейне представляет из себя следующее: под щебет неожиданно нарисовавшейся поклонницы Шнайдер изо всех сил полирует большим и указательным пальцами маленький серебряный гвоздик с прозрачным камешком в правом ухе, а увлеченная собой собеседница продолжает прокладывать путь к свиданию с Кристофом со стремительной грацией медведя, ломящегося через лесной бурелом. Пауль справа от Ирмы уже покраснел от натуги и продолжает давиться бесшумным хохотом, который со стороны больше похож на задорное хрюканье. Штефан на заднем плане откровенно веселится, никак не реагируя на выразительные угрюмые взгляды, которыми Кристоф то и дело награждает любовника поверх плеча Ирмы. В конце концов даже ангельское терпение Шнайдера лопается. Выразительно разделяя слова многозначительными паузами, существенно облегчающими увлеченной собеседнице понимание, он без всяких предисловий чеканит: - Девушка. Мне. Нравятся. Мужчины. Очень сожалею, что мы с вами сразу друг друга не поняли, - следом он с видимым раздражением которое, прежде всего, адресовано откровенно потешающемуся над ним Музиолю на заднем плане, Кристоф ставит на стойку две чашки с заказанным и молча и проникновенно смотрит девушке в глаза, опершись обеими руками о барную стойку. Ландерс наконец взрывается и без зазрения совести заразительно и громко хохочет, подхрюкивая и бессильно уронив голову на руки. Замершая Ирма переводит на Пауля испепеляющий взгляд, мгновенно замолчав. Затем, когда смысл сказанного Шнайдером все же достигает ее запорошенного любовными флюидами целеустремленного разума, с оскорбленным видом забирает заказ и, с неестественно прямой спиной и равнодушным лицом, возвращается за столик к ликующему Штефану который только что всеми правдами и неправдами получил возможность экономить на кофе аж целую неделю.

***

Вечером того же Штефан выдавливает неловкий смешок и с недоумением переводит взгляд с матово блеснувшего кружка на собственном запястье на Кристофа, тут же предусмотрительно отсевшего подальше. - Ты что это, серьезно? - Шнайдер упрямо продолжает делать вид, что в который раз не слышит вопроса Штефана, причем вопрос этот с каждым разом звучит все раздраженнее и раздраженнее, - да какого черта?! Наконец удостоив Штефана ответом, сидящий за столом Шнайдер меланхолично бросает, помешивая в чашке ложечкой: - Это тебе за кофейню и за Ирму. И за нечестную игру, разумеется, - сказав это, Кристоф разворачивается и покидает кухню, так оставляя закипающего любовника прикованным к батарее в полной прострации. - Да что такого-то?! - Музоль дергает рукой, пробуя наручники на прочность, хотя можно было этого и не делать - добротные, они служат ему уже много лет, - да я же пошутил! Из комнаты не раздается ни звука. - Ну, давай, Крис. Дай мне ключи, - показавшийся в проеме Шнайдер разглядывает Музиоля с таким удивленным видом, будто только что его заметил. Затем, когда Штефан уже скорчил самую что ни на есть жалостливую физиономию невинно пострадавшего и готовится обрести свободу, кладет средний палец в рот и, эротично облизав его со всех сторон, с чувством огромного удовлетворения показывает Музиолю. Незадачливый пленник исторгает из себя раздраженный вздох и закатывает глаза. Кристоф снова исчезает в спальне. - Ты когда наручники-то умудрился взять? - кричит Штефан в подсвеченный неярким светом торшера дверной проем. - Ты же у нас видишь всех насквозь, вот ты мне и скажи, - голос Шнайдера искрит смехом, он определенно втянулся в игру, в которую Музиоль играть совершенно не желает пока... Шнайдер ставит стул на приличном расстоянии от присевшего у батареи Штефана, причем так, чтобы тот не смог дотянуться до Кристофа ни одной из конечностей. Садится, широко расставив ноги и молча смотрит на плененного шутника, сложив руки на груди. Штефан откидывается на стену и разглядывает парня напротив, правая рука, поднятая кверху, начинает неприятно неметь из-за оттока крови. - Ну, и что ты собрался делать? - голос у Штефана такой, когда он начинает включаться в любой процесс, относящийся к сексу или к нему ведущий. Кажется, Кристоф решил его проучить - и сделает это в присущей ему, артистичной манере: - Ну, я так и быть, прощу тебя. При одном условии. - И каком же? - в ответ из кулака Шнайдера наподобие маленькой веревочной лестницы свободы выпадает кусок грубой бечевки. Штефан, до которого вмиг доходит замысел Кристофа, со смехом тянет: - Нееееет. Даже не думай. Шнайдер, равнодушно пожав плечами, начинает было подниматься со стула, и Штефан моментально меняет решение - сидеть на полу в темной кухне неизвестно сколько ему не хочется. А наказание... хм, наказание может быть не таким уж и неприятным, скорее, наоборот, оно обещает быть возбуждающе свежим. - Ладно! - поспешно выдает Штефан, который на самом деле уже давно втянулся в игру и, взглянув на Шнайдера исподлобья, покорно добавляет - ладно, я сказал! Кристоф, обернувшись, с торжествующей улыбкой на губах, встает на колени перед сидящим на полу Музиолем и, поманив пальцем, привязывает вторую руку так, что Штефан по сути оказывается распятым на приятно теплой батарее центрального отопления. Долгий поцелуй показывает Штефану, что мыслил он, в общем-то правильном направлении, а скользящие по пуговицам форменной рубашки проворные пальцы еще раз подтверждают его догадку - наказание, в общем-то, Штефана ждет вполне приемлемое. Возбуждающе приемлемое. Кулаки Штефана сжимаются тогда, когда прильнувший к нему Шнайдер пробует его чуть солоноватую после долгого рабочего дня кожу на шее, когда чувствует, как его пальцы протискиваются между их телами к ширинке Штефана, расстегивают его форменные брюки, когда... Музиоль еще тянется за удаляющимися губами Шнайдера так и не открыв крепко зажмуренных глаз - и вот, Кристоф исчез, он больше недоступен - сидит, вальяжно развалившись на стуле напротив и смотрит на Штефана смеющимися хитрыми глазами. Руки Шнайдера, еще недавно так умело ласкавшие уже ставшее родным тело Штефана, теперь неспешно исследуют его собственное - скользят и сжимают повинуясь давно созданному маршруту наслаждения. К ногам Кристофа падает футболка, и Штефан дергается, провожая ее перемещение глазами. Затем, высоко подняв подбородок, сглатывает так, что кадык дергается, но взгляда не отводит: - Так мне что, только смотреть придется?.. - голос сквозит укоризной и разочарованием. Вместо ответа Шнайдер расстегивает свои джинсы и, запустив руку внутрь, с улыбкой на губах кивает в ответ. Чему Музиоль захотел научился за эти несколько месяцев - так это свободе, с которой Шнайдер в постели делает все, что ему взбредет в голову. То самое, на что люди смотрят тайком, уединившись с собственной рукой и томно ахающими порноактрисами на экране ноутбука, жаждут, хотят, но никогда так и не решаются сделать с реальным человеком. Ласкать себя на виду у партнера? Нет ничего проще. Говорить грязные словечки или приторно сладкие фразочки просто потому что это возбуждает тебя или его? Нет ничего легче. Надеть чулки или костюмчик "по случаю" просто потому что "почему бы и нет"? Нет ничего естественней. - Ладно, - шипит Штефан, не отрывая взгляда от взбухающего комка в паху Шнайдера. Музиоль знает, что вряд ли окажется не у дел сегодня: Шнайдер скорее всего планирует довести его до крайней степени возбуждения, такого, что член, зажатый в тиски уже ставших неудобными форменных брюк, будет ломить нестерпимо, а кончит Музиоль от одного невинного прикосновения и, возможно, под конец уже будет умолять Шнайдера подарить ему заслуженное "прощение". Кристоф успевает лишь спустить джинсы до щиколоток и приспустить белье до уровня колен, когда его телефон, так некстати лежащий неподалеку, начинает задорно выводить рефрен из Dancing in the dark, подпрыгивая в такт на гладкой столешнице. "Констанс" Штефан успевает лишь заметить как раздраженно сморщилось лицо Кристофа - момент все равно упущен, флер грязного возбуждения улетучился вхолостую - парень тут же встает и, вернув белье и джинсы на место, уходит разговаривать в спальню, притворив за собой дверь. Спустя десять минут прикованный к батарее Штефан уже совсем извелся, а терпение, и так подогретое наличием упущенного аппетитного секса, подходит совсем к концу - Шнайдер куда-то запропастился, а из спальни не слышно ни звука, разговор, судя по всему, давно закончен. Затем Кристоф все же возвращается - серьезный, даже чем-то рассерженный или не на шутку обеспокоенный. Не глядя на распятого Штефана, он опускается перед ним на колени и сосредоточенно, аккуратно сначала отвязывает его правую руку, затем щелкает замком наручников на левой. Потирая затекшие запястья, Музиоль вглядывается в лицо парня, пытаясь встретиться с ним взглядом: - У тебя все нормально? - Да, - коротко кивает сидящий за столом Кристоф, задумчиво накручивая еще недавно связывавшую Штефана бечевку на палец. - Точно? - Музиоль видит, что раскрывший было рот Шнайдер медлит с ответом, а затем слышит: - Отец звонил, - сам по себе этот факт уже удивителен, но Штефана ждет вторая часть сюрприза, - попросил приехать в Сочельник. Ну, там вроде семейный обед или около того... - А ты? - Кристоф, задумчиво разглядывающий потухший экран смартфона, проводит по нему пальцем, неопределенно пожимает плечами, а затем выкладывает самое лакомое, просто вишенку на торте сегодняшнего телефонного недоразумения: - Ты тоже приглашен, - взгляд его оторвался от гипнотизируемого мобильника, теперь он смотрит на присевшего рядом, замершего вмиг Музиоля. Штефан понимает, что звонок этот сам по себе должен что-то значить. Вернее, не "что-то", а что-то невероятно важное, необъятное, поворотное, можно сказать - новое, дрогнувшее в замерших отношениях между отцом и сыном, и Шнайдер не просто удивлен, он шокирован и не знает к каким событиям звонок отнести - к радостным или грустным, да и как к нему вообще относиться? Моментально прикинув, что Сочельник - это, на минуточку, нечетное число и возможность увидеться со своими мальчишками лишний раз, Штефан понимает, что, в целом, он может пожертвовать этим днем ради любимого человека. Он-то хотя бы может видеть своих детей несколько раз в неделю. А для Шнайдера этот день может быть первым за несколько лет, и лишать его хотя бы возможности, шанса что-то поменять, встречи, которая, впрочем, может пойти совсем не так, как хотелось бы и ухудшить отношения еще больше, он просто не имеет права. - Хорошо, съездим, - просто соглашается Штефан нисколько не раздумывая и ощущает липкое беспокойство, которое не будет отпускать его вплоть до самого дня поездки. Музиоль смотрит на запястье левой руки - половина первого, давно пора ложиться спать - и именно "спать", потому что мысли у Кристофа сегодня ночью будут наверняка заняты предстоящей поездкой, а не сексом. А затем оба слышат громкую вибрацию телефона Штефана, лежащего тут же, у его полупустой кружки с остывшим чаем. В трубке Музиоль слышит прерывающийся всхлипами детский голосок: - Пап, это ты?

***

Сорвался посреди ночи, не стал дожидаться утра - Ларс не хотел успокаиваться, и Штефан просто не мог не приехать. Казалось бы, обычная история - ребенку вдруг показалось, что папа умер и больше никогда не придет, не обнимет. Такие страхи нужно пресекать на корню, особенно тогда, когда что-то особенное и одновременно простое, ежедневное ты дать сыну уже не можешь. Озябший, в домашних тапочках на босу ногу и вытянутой пижаме, Ларс пританцовывает от холода и ежится у двери черного входа в дом. - Ну как так можно, ты же замерз уже совсем? - Штефан напускается на сына совершенно оправданно: губы у того уже синеют, , - ну-ка, быстро в дом заходи! - Пап, я не хочу туда, я хочу тут с тобой постоять! - Ты совсем ничего не соображаешь? - продолжает давить Штефан и видя, что Ларс, упрямо опустив голову начинает всхлипывать, моментально смягчается, - ну, что ты?.. Ларс, ну что с тобой? Поспешно обнимает, встав на колени рядом. - Сегодня же нечетное число... - с трудом продираясь через судорожные всхлипы, сообщает мальчик, - мама увидит, и тогда ты совсем перестанешь приходить! Устало выдохнув при упоминании бывшей жены, Штефан стягивает свою темно-синюю вязаную шапку и, ни секунды не думая, надевает ее на голову сыну, потом проделывает то же самое со своей курткой - сам-то он не замерзнет, на нем плотный шерстяной свитер. Снег продолжает падать и тогда, когда отец с сыном на коленях сидят на припорошенном белым крыльце и молчат. Тихонько раскачиваясь, Музиоль пытается вспомнить когда он вот так сидел с сыном перед тем, как уложить его спать. А он вообще укладывал Ларса спать хоть раз? Мартина - да, он был первенцем, над которым они с женой тряслись день и ночь. А Ларс... Ларс - он как грустный символ многочисленных упущенных возможностей Штефана, случаев, которые больше не представятся. И самое печальное во всем то, что упущены они безвозвратно, невосполнимо- как для мальчика, так и для отца. Тельце у Ларса теплое и маленькое, а спина у Штефана стынет, кисти покраснели и замерзли, в волосах снег уже давно не тает. Погрузившись в невеселые размышления, Музиоль не сразу замечает, что мальчик на его руках давно спит - безмятежно, как могут спать только дети. Ларс вдыхает давно знакомый родной запах и дышит спокойно и глубоко. Аккуратно, чтобы не потревожить спящего сына, Штефан встает на ноги и, бесшумно надавив на ручку двери, входит в дом. На кухне внизу горит одна лишь тусклая лампочка над варочной панелью, дом звучит сонной тишиной, а пахнет по-старому. Музиоль аккуратно, стараясь ничего не задеть, продвигается к лестнице ведущей в верхние комнаты мимо гостиной, в которой уже стоит наряженная искусственная елка, поднимает глаза наверх и замирает - сложив руки на груди, на верхней ступеньке стоит непримиримая Марта. Плотно запахнувшись в халат, она смотрит на нелепый сверток на руках бывшего мужа и, едва понимает, что это их сын, раскрывает было рот. - Я все объясню, Марта, только не кричи, - в глазах у Штефана столько мольбы, что женщина, попятившись, пропускает мужчину мимо не сказав ни слова. Она ждет его внизу, на кухне и, когда бывший муж появляется в дверях, медлит, не решаясь подойти ближе, женщина оглядывается, кивает на вторую кружку на столе. - Ты псих, Штефан. Ты самый натуральный псих, - выслушав бывшего мужа, Марта разговаривает спокойно, словно журит неисправимого проказника. - У него в комнате кто-то живет, - разумеется, оба знают, что Ларс просыпается и плачет по ночам не от того, что в шкафу якобы поселился очередной детский монстр. - Он очень переживает, - наконец выдавливает из себя Марта и опускает глаза на чашку, Штефан поджимает губы, кивает. - Как Мартин? - старший сын теперь просто отказывается садиться в машину к отцу и демонстративно проходит мимо распахнутой двери машины всякий раз, когда наступает черед Штефана везти мальчиков в школу. - Делает вид, что тебя никогда не было, - сухо отвечает Марта. Врать нет смысла, до недавних пор они друг другу никогда не врали. - Ты ему рассказала? - Музиоль отпивает и морщится - чай зеленый и терпкий до ломоты языка. Марта удивленно поднимает глаза на бывшего мужа: - Нет, зачем? - А он все равно откуда-то узнал. - Штефан, я... - Марта начинает было возмущенно протестовать, но мужчина, равнодушно махнув рукой, тихо говорит: - Да это неважно уже. Я вот о чем хотел поговорить. Тридцать первого числа... - увидев, как жена снова предсказуемо затвердела, Музиоль готовится занять упрямую оборону своих уже ущемленных отцовских прав, - ты и так видишь их постоянно, Марта! - Не я виновата во всем, Штеф! - шипит бывшая жена и раздраженно ставит опустевшую кружку в раковину, смотрит на Штефана из-за плеча, - как ты себе вообще представляешь это? Мартин все равно не согласится, а Ларс? Где он будет спать? У твоего дружка на квартире? Не думаешь, что у него могут возникнуть вопросы, на которые тебе придется отвечать? Ну уж нет, увольте - еще этого не хватало! Марта, разумеется права - Штефан уже подготовился - и снял гостиницу неподалеку от рождественского базара. - Ты не даешь ему выбора, Марта. - Я против, на этом все. - Мам, а можно папа с нами останется на Новый Год? - тоненький голос звучит в напряженной тишине так неожиданно, что вздрагивают оба, оба и оборачиваются на босого взлохмаченного со сна младшего. Марте Густафсон ничего не остается как, бросив раздраженный взгляд на старшего Музиоля, раздраженно выпустить воздух сквозь зубы и... Кивнуть.

***

Штефан стоял позади Кристофа, неловко переминаясь с ноги на ногу, с этим таким неуместным неудобным пакетом подарков в руках и ждал своей очереди. Мама у Кристофа была невысокая, среднего телосложения, с каким-то неуловимо тревожным, подвижным лицом: кажется, что оно постоянно находится на грани какой-то эмоции, как балансирующая на гребне волны щепка, не знает - куда ринуться дальше - вперед, в ревущие облака белой пены, или скользнуть назад - по гладкой спине волны в породивший ее океан. Однако лишь мельком взглянув в лицо женщины, занятой своим сыном, Музиоль моментально понял - Кристоф весь пошел в мать своим внутренним, открытым и ярким миром - тот же радостный блеск, пусть и в глазах совершенно другого цвета, детская открытость в жестах и позе, пусть уже не такая ясная, затертая опытом и годами. Обняв сына, Агата подняла к нему лицо, затем перевела взгляд на Штефана, затем снова вопросительно глянула на Кристофа, всем своим видом вопрошая "ну, а это - ... он?", и Музиоль почувствовал, как душная волна смущения вперемежку с запоздалым страхом начинает его накрывать. "Извиниться, сослаться на неотложные дела или срочный звонок и бежать! Бежать, хлопнув дверью теплого дома этих милых людей! Бежать отсюда, пока я еще и здесь дров не наломал!" Шнайдер между тем кивнул со смущенной улыбкой, к которой нет-нет, да примешалась капля неявной гордости: - Мам, это - Штефан, - Агата, чуть улыбнувшись, снова посмотрела в глаза высокому полицейскому - снизу вверх, доверчиво, вопрошающе, вместе с тем по-матерински оценивающе. Штефан так глупо не чувствовал себя с момента знакомства с родителями Марты - почти вечность назад. В любом случае, по сравнению с прошлым опытом, сейчас он чувствовал себя в разы глупее и в разы неуместнее. - Добрый день, - просипел Штефан и жалобно взглянул на просиявшего Шнайдера, ища хоть какого-то знака поддержки: "не бросай меня один на один с твоей мамой, умоляю!". Агата тем временем, легко, почти невесомо дотронувшись до предплечий Музиоля, развернула его лицом к свету и внимательно посмотрела на него: - Ну, здравствуй, Штефан, - и тут же неловко ойкнула, видимо, вспомнив про разницу в возрасте между сыном и его партнером, поспешно спросила отчего-то заговорщицким шепотом, - это ничего, что я на "ты" к вам? Штефан усмехнулся, а затем лицо само расползлось в широкой улыбке: - Нет, я совсем не против, - Агата, довольная ходом дел, энергично кивнула: - Ну и хорошо. Так гораздо проще. А потом все: и хозяйка, и гости замерли в прихожей, потому что в дверях гостиной наконец показался Ханс. Полная противоположность своей жены, хозяин был высоким, сухопарым, с лицом отчего-то вечно недовольным и мрачным. Штефан почти физически почувствовал, как напрягся Кристоф, то ли от того, что тот опасался отца, все еще робел перед ним, то ли от желания броситься защищать Штефана в случае необходимости. Ханс, бросив быстрый, ничего не значащий взгляд на Музиоля, сделал шаг вперед и молча протянул сыну руку. Кристоф на руку не взглянул - вместо этого он напряженно вглядывался в глаза стоящего напротив. И, когда старик уже почти решил, что зря он это все, то ощутил в своей руке чужую широкую ладонь. Шнайдер-младший, в свою очередь, вздрогнул от неожиданности, когда отец, крепко сжав его кисть, дернул парня на себя, и, обхватив второй рукой поверх шеи, обнял. Напряженный, вытянувшийся как струна, Кристоф, не решавшийся ни вдохнуть, ни выдохнуть, спустя некоторое время неуклюже положил ладонь свободной руки на спину отцу. Оба так и не проронили ни слова, а затем быстро отстранились друг от друга, явно смущенные и растерянные. Штефану Ханс только кивнул - как понял Музиоль, не из открытой враждебности, а из того, что мужчина от природы был не слишком свободным на явные проявления эмоций - он и так сегодня исчерпал себя до дна, куда уж больше.

***

Про себя Ханс облегченно вздыхает - он странно обрадован, взволнован тем, что сын все же принял его приглашение и, да, именно так - приятно удивлен. Всю жизнь Шнайдер-старший полагался на свое довольно стереотипное представление о представителях нетрадиционной ориентации. Геи - слащавые и манерные, по-кукольному ненастоящие, строящие из себя женщин недомужчины. Лесбиянки? Их вовсе нет - ибо любовь между женщинами - глубоко противоестественная вещь и чаще всего носит характер мимолетного увлечения. Штефан несколько успокоил его - и тем, как вел себя, и тем, как выглядел. Представитель традиционно мужской профессии, он просто не мог быть таким, каким виделся Хансу непосредственно перед их встречей. И Ханс был крушению иллюзий несказанно рад: какое-никакое принятие на склоне лет теперь рисовалось ему гораздо проще, становилось более реальным. Да, его сын, к его сожалению, вырос не таким, каким он, Ханс, планировал. Не таким, каким бы ему хотелось. Но разве сейчас, когда жизнь неуклонно катится к своему закату, ссоры и непонимания прошлого имеют смысл? - Нет, не имеют, - отвечал себе Ханс всякий раз в своих бесконечных, нервных и болезненных диалогах с самим собой, - он вырос, он здоров и, кажется, вполне счастлив, доволен своей жизнью. Тут уже приходило время Хансу жалеть о том, что они так надолго потеряли с сыном всякую связь. Вернее нет, не потеряли. Это Ханс лишил их обоих радостей общей жизни, а Кристофа - радостей взросления рядом с самыми близкими ему людьми. Наказал сам себя, наказывал все эти пятнадцать с лишним лет. И просто ничего не пойдет, на простое однодневное решение всех проблем можно было даже не надеяться, и Шнайдер-старший и не тешил себя напрасными надеждами: все же строить - не ломать.

***

Первые несколько минут за общим столом Музиоль все еще отчетливо хочет сбежать - подняться на ноги и, сдавленно бормоча неумелые неловкие извинения, скрыться за крепко хлопнувшей за спиной дверью. Все, абсолютно все присутствующие - мама Кристофа, Констанс, ее муж и их ребенок, да и Ханс, наконец, - все тихонько, исподтишка разглядывают его - такого другого, непонятно каким чудом оказавшимся под крышей их дома, да еще в своей так некстати нацепленной полицейской форме. Музиоль вообще надел форменную рубашку по двум причинам: во-первых, чистые футболки в квартире закончились, а до общественной прачечной он дойти вовремя не сподобился, а во-вторых, на темной ткани мокрых пятен подмышками видно не будет. А Штефан знал, что будет сильно нервничать и очень сильно потеть. Кристоф, то ли от нервного напряжения, то ли от радости неожиданного семейного воссоединения, говорит практически постоянно - они с младшей сестрой не замолкают ни на минуту, беззлобно перекидываясь особо неловкими эпизодами из общего детства. Если бы не едва уловимо дрожащая вилка в руке Кристофа, сидящего справа от Музиоля, он бы подумал, что Шнайдер все это время жил вместе со своими родными - так легко и непринужденно он звучит, так просто клеится разговор за столом и таким радостным он выглядит. И вот, едва Штефан берет в рот вилку с небольшим кусочком картофеля, насаженного на зубчики, Ханс привлекает его внимание к себе, заставляя испуганно таращиться на хозяина дома так и не вынув нелепую вилку изо рта: - Так где вы работаете? В полиции? Вообще-то Штефан думал, что весь визит пройдет на одной и той же ноте - напряженного молчания и тихого осуждения. Теперь, когда перегнувшись через угол стола, они с отцом Шнайдера обсуждали текущее вооружение армии, оснащение полиции и, в частности, подразделения ÖS* где Музиоль имеет честь служить, Штефан понял, что ошибался. Затем, когда Кристоф вместе с сестрой встают и уходят куда-то наверх, Штефан с отцом Шнайдера переходят к беззлобному обсуждению всего, что идет не так в их государстве по части армейской подготовки. Штефан вглядывается в лицо Шнайдера-старшего и гадает - что же Кристоф перенял у него, что унаследовал - какие черты характера? какие черты лица? Ответ очевиден - тело, скорее всего - тело. Музиоль понимает, что мало-помалу они подбираются к неизбежной сегодня за столом теме, но пожилой мужчина, никогда не отличавшийся тактичностью даже по отношению к собственным близким, просто не знает как затронуть настолько животрепещущую, долгое время неприемлемую для него тему. Отхлебнув воды, Музиоль слышит нерешительное, тихое "послушайте, Штефан..." и понимает что вот он, момент "икс" настал. Он не перебивает Ханса, просто внимательно смотрит на полупустой прозрачный стакан, зажатый в руке и ждет, стараясь придать лицу совершенно будничное, спокойное выражение. - Штефан, так вы с моим сыном... - лицо у старика начинает странно, болезненно подергиваться. Видно, что слова даются ему с невероятным трудом. "Спите? Живете? Совокупляетесь?" - Ханс, не надо, - тревожная рука сидящей рядом Агаты упреждающе ложится на кисть мужа. Ханс останавливает ее спокойным жестом - погоди, мол, мне непременно надо знать. Музиоль смотрит мужчине в лицо и ждет, когда он закончит свой вопрос который, впрочем, так и остается висеть в воздухе недосказанным. - Мы встречаемся, - Штефан многократно упрощает задачу, подобрав наиболее емкое и нейтральное слово, и Ханс переводит взгляд со стола на него. - А вы... я хочу сказать, вы... - Дорогой, - снова вмешивается Агата, а Ханс переводит взгляд на жену, на этот раз лицо его сквозит праведным возмущением: - Да могу я с человеком поговорить спокойно или нет?! - Агата отпускает его руку и, поджав губы в улыбке, встает из-за стола, чтобы отправиться на поиски разбредшихся по дому гостей. - Я вас слушаю, - Музиоль, направляющий старика в русло нарушенной беседы, даже для самого себя удивительно спокоен, и это придает ему сил и смелости. - Вы никогда не были женаты? - именно в такой завуалированно вежливой форме Ханс пытается выяснить: Штефан с самого начала - гей? Никогда не имел отношений с женщинами, предпочитая только мужчин? - Был. Больше пятнадцати лет. Но месяц назад мы с супругой оформили развод, - Ханс продолжает молчать, внимательно вслушиваясь в слова, и Штефан благодарен ему за то, что старик не спрашивает о причине развода. - У меня двое детей, - зачем-то добавляет Музиоль, - сыновья. Ханс в свою очередь делает глоток воды и начинает молча переваривать услышанное. Диалог так и замирает на крайней ноте: сверху спускается вся шумная компания сразу и веселая болтовня ни о чем возобновляется - наверняка Агата намеренно поторопила всех вернуться к столу, и Музиоль ей за это благодарен: облако веселой болтовни накрывает их с Хансом как густым туманом - вокруг словно не видно ни зги и отвечать на чьи либо расспросы Музиолю в этот вечер больше не приходится.

***

Чувство огромного облегчения, которое Штефан испытывает сев на водительское сиденье, нельзя было сравнить ни с чем. Разумеется, семья Шнайдеров старалась как могла во благо восстановления отношений с когда-то изгнанным из родного дома Кристофом, все были предельно тактичны, предельно вежливы и внимательны. Но, вместе с тем, тишина неловкости, как казалась Музиолю, никуда из шумной атмосферы гостиной не делась, ее просто заглушили громкие голоса и смех. Шнайдер, щелкнув пряжкой ремня безопасности, решает, что благодарно целовать Штефана, пока они в машине и на виду у родителей он не станет - это уж слишком для сегодняшнего и так по-своему напряженного вечера. Всю дорогу Кристоф говорит без умолку - дергается, разговаривает громче и больше обычного, он сильно возбужден - не сколько выпитым, сколько пережитым. Штефан всю дорогу чувствует себя неловко - как чувствует себя человек рядом с несчастным, у которого только что оторвало руку, а тот еще этого или не заметил от болевого шока, или так и не поверил в то, что истерзанная рука под ногами - его собственная. Дома на кухне Шнайдер расплескивает воду из стакана, что держит в руке, которой как-то резко, нервически жестикулирует рассказывая очередную (сотую, наверное) историю из детства, словно помогая кистью проворачивать в воздухе словоформы, вылетающие изо рта: - Ну вот, а я бегу за собакой, мне года четыре было, бегу, а отец за мной - потому что по улице несется соседский автомобиль, а я его не вижу, я... Штефан, не выдержав, резко встает, подходит к Кристофу и, желая унять, наконец, этот не знающий конца и края словесный припадок, притягивает Шнайдера к себе, положив теплую ладонь тому на заднюю поверхность шеи. - Я.. я... - заикаясь бормочет Шнайдер в ухо Штефана, что вдруг оказалось рядом, и тут Музиоль чувствует, как, вздрогнув всем телом, Кристоф прячет лицо между его шеей и плечом и затихает. Прикосновения живут в памяти дольше, чем слова, и Штефан говорит с ним тактильно - рука с шеи перемещается на затылок, и задумчиво гладит мягкие темные волосы. Он понимает, что короткий озноб, вновь и вновь крупно сотрясающий тело Кристофа - это слезы, беззвучные, тяжкие как рвота, рыдания, прорвавшиеся, наконец, сквозь толстый слой напускной беспечности этого дня. Музиоль понятия не имеет сколько сил стоил Кристофу сегодняшний вечер у родителей, он почти уверен, что плачет он не из-за напряжения. Шнайдер вообще никогда не плачет - он сильный, спокойный, себе на уме. Это старая, гнойная, давно зарубцевавшаяся рана вскрылась и, выпуская наружу застоявшуюся зловонную массу, доставляет ему облегчение через страшную боль, и он обязан выплакать все, что накопилось за эти годы, у него просто нет иного выхода, иначе - он не выживет, иначе - он умрет. Говорить что-то смысла нет, поэтому Штефан, не знавший за собой особого таланта подбирать необходимые слова утешения, даже в чем-то рад. Поверх плеча Шнайдера Музиоль задумчиво разглядывает темную улицу за окном: стекло припорошил мелкий сухой снег.

***

- Вы готовы сделать заказ? - через пару дней Кристоф стоит у столика, за которым расположился светловолосый подросток, рассеянно разглядывающий меню. Он бросает на Шнайдера какой-то странный взгляд и затем с ноткой вызова спрашивает, уже не глядя на Кристофа: - А пива у вас нет что ли? - Нет, мы не продаем алкоголь несовершеннолетним, - и снова этот непонятный взгляд в ответ. Мальчик раздраженно швыряет меню на столик. Его определенно что-то беспокоит, и именно поэтому так тянет задеть окружающих. Спустя несколько долгих мгновений подростку ничего не остается как сдаться - ведь взрослый человек терпеливо стоит и ждет его. - А вы что посоветуете? - Шнайдер раскрывает меню и, наклонившись к мальчику предлагает пару вариантов: чай или свежевыжатые соки. Мальчик тут же странно дергается - ему словно хочется отодвинуться от Кристофа так, чтобы тот не смог нечаянно коснуться его. Затем поспешно соглашается на первый же предложенный Шнайдером напиток и остается за столиком. У Кристофа занятого за стойкой возникает странное ощущение, когда взгляд паренька и его собственный ненароком встречаются: паренек тут же отводит взгляд, как это бывает у человека, застигнутого врасплох за откровенным разглядыванием. Спустя некоторое время мальчишка расправляется со своим заказом, расплачивается и уходит.

***

Роберт Байм расслабленно наблюдает за своим маленьким королевством с площадки верхнего уровня. Опершись локтями о перила, он рассматривает яркое пятно посреди толпы - фигуру в красном платье не узнать невозможно - Фрау, кажется, заглянула сегодня на огонек. Но не как хозяйка, а как гостья. И не одна, а с другом. Роберт задается вопросом - видел ли он когда-нибудь Шнайдера без грима и рабочей одежды, и с хмыканьем приходит к выводу, что не припомнит такого - вернее, видел, разумеется - принимал же он Шнайдера на работу когда-то, но хоть убей не помнит как выглядит чистое лицо Кристофа. Видимо, встреть он его на улице, Байм ни за что не узнает бывшего коллегу. Мерно раскачиваясь под электронный ритм, Кристоф прижимается спиной к Штефану, не открывая глаз. Тело пульсирует в такт, разноцветные прожекторы расцвечивают поднятое к потолку лицо яркими кляксами. Штефан чувствует себя странно хорошо, даже отлично местами - что действительно никак не вяжется с его не самыми удачными походами в "Паутину". На танцполе жарко и душно - одному богу известно как Шнайдер терпит это все в его парике и платье. Музиоль к своему великому удивлению, чувствует себя удивительно комфортно, на своем месте - его не трогают больше ни придуманные мнения окружающих, а мерещащиеся повсюду осуждающие взгляды исчезают, потому что никогда не существовали. Он здесь, с ним рядом любимый человек, и он живет. Он только что начал жить заново - крепко схватился за неудавшуюся было жизнь, начавшую утекать сквозь пальцы вместе со всеми, кого он любит, по-настоящему, крепко, и будет любить до конца своей жизни. "Мне нужно видеть твое лицо" Штефан разворачивает Кристофа к себе и тот, очнувшись от своих внутренних ощущений, тревожно вглядывается в густо подведенные черным глаза мужчины напротив. Музиоль молчит, вместо всех слов, что должны быть произнесены сейчас, он делает шаг навстречу замершему в нервном оцепенении Шнайдеру и приближает свое лицо к накрашенному, покрытому мелкими бисеринками пота, личику Фрау. Музыка, словно в такт моменту, на несколько секунд затихает, и слова, так давно стучащие в мозгу Штефана уже готовы сорваться с губ, но голос солиста возвращается к замершей было мелодии, а пара мужчин так и остается неподвижно стоять среди движущейся толпы, словно музыки больше нет. I want to be with you have something to share.** Может, Кристоф сейчас для Штефана всего лишь соломинка, за которую хватается утопающий, последний шанс не потерять хоть что-то ценное, а, возможно, он для него - шанс выстроить новую вселенную, подобно мелкому демиургу заселить ее новой жизнью, учтя все уже допущенные в свою прошлую попытку ошибки. Музиоль чувствует и то, и другое, да только озвучить не хватает ни сил, ни привычки делиться эмоциями. Зрачки Кристофа, расширенные от окружающей их темноты мечутся, стараясь разглядеть в непроницаемом лице Штефана намек, хотя бы тень эмоции, которая заставила его окаменеть, сжать украшенные красным гипюром предплечья Шнайдера почти до боли, погрузила их обоих в молчаливый транс. Губы Штефана движутся, но слов Шнайдер не слышит, а движения губ ускользают от него - Кристоф заворожен тем, что наконец увидел в глазах мужчины напротив - искра жизни, вернее, дикого, неуемного желания снова жить несмотря ни на что, жить, принимая себя всего - со всеми своими недостатками, слабостями и пороками. - Прости меня! - на этот раз Кристоф отчетливо слышит перекрывающий музыку голос и, словно очнувшись, непонимающе смотрит Штефану в лицо, затем кричит в ответ: - За что? Bonbon: возможно, все могло быть намного лучше, будь это тот человек, который действительно нужен Frau: а ты уже знаешь какой тебе нужен? И какой же? Bonbon: нет, я не могу его описать, но я точно пойму, что это он, я знаю - За то, что не понял сразу! - ясности ответ не приносит, и Шнайдер растерянно вглядывается в расцветшее улыбкой лицо напротив, хмурится, отрицательно качает головой. - Не понял чего?... - губы Шнайдера расползаются в улыбке, он не в силах сдержаться - Музиоль смеется так заразительно, как смеются маленькие дети, только-только начинающие жить и познавать радости окружающего их мира.