Голубая Орхидея

I thought we managed but words left unspoken

— Пусти меня! Пидор вонючий! Пусти! — расхристанный мальчишка истошно орет и извивается, пытаясь вывернуться из крепкой хватки Шнайдера, который, схватив того за шиворот, спешно пытается втолкнуть пленника в приоткрытую дверь собственной квартиры — скандал на лестничной клетке дома, населенного исключительно «приличными людьми» тут совершенно никому не нужен. На громко хлопнувшей за ними двери красуется свежая незаконченная надпись «Пидо..», написанная красной аэрозольной краской — подтеки стекают вниз к порогу и теперь очень напоминают расплесканную жестокой рукой кровь.

***

Вот это сюрприз, так сюрприз! После дневной смены Кристоф вообще планировал быстренько забежать домой, перекусить на скорую руку, а уж после отправиться в спортзал и отвести там душу — благо, травмированное плечо теперь напоминало о себе только как предвестник сильной непогоды, а после часа хороших аэробных нагрузок настроение гарантированно повышалось. Поднимаясь пешком на свой четвертый, Шнайдер уловил неясное шипение откуда-то сверху и завертел головой, замер, прислушиваясь. Затем сделал пару шагов вверх по ступенькам и повернул лицо на звук. Мальчишка, вдохновенно расписывающий его, Шнайдера, собственную дверь, вздрогнул и нервно дернулся, как только услышал за спиной возмущенное: — Э, малец, ты охренел? — а затем прытко бросил баллон под ноги надвигающемуся Кристофу и метнулся вверх по лестнице — что, собственно, было одной из первых ошибок, допущенных Мартином Музиолем. Шнайдер даже запыхаться не успел, потому что выловил мальчишку всего через два пролета — когда тот попытался завернуть за угол вестибюля, ведущего на чердак, но не рассчитал свои силы и скорость соперника. Кристоф схватил паренька за предплечье так, что тот взвыл от боли, а затем еще и встряхнул хорошенько и, посмотрев в сверкающие глаза на искаженном злобой лице, потащил сразу же громко заверещавшего мальчишку обратно вниз. — Куда ты меня тащишь?! — Мартин попытался вывернуться из куртки и сбежать в чем есть, но не смог. Даже не удостаивая пленника взглядом, Кристоф спускался по лестнице — если старый знакомец снова вздумает вырываться, тот просто поднимет его и потащит уже на себе. — Отмывать будешь то, что нарисовал, паршивец, — парнишка в ответ снова окрысился и прошипел: — Нихуя не буду! Это все правда! Я не соврал! — Правда? — ровно спросил Шнайдер, спокойно отсчитывая ступени, — мне кажется, это простое неприличное слово, которое ко мне не имеет отношения. — Еще какое имеет! Ты с мужиками трахаешься, хуесос! — на последних словах Кристоф развернулся, резко дернув мальчишку на себя. И, по вмиг расширившимся зеленым глазам напротив понял, что белобрысый напугался. Плотно сжатые губы Кристофа, сейчас напоминавшие некрасивый росчерк бритвы, изогнулись. — Мне похуй, как ты меня зовешь. Вот честно. Хочешь меня вывести — ок, приготовься получить то, чего настойчиво добиваешься. Я бы тебе с удовольствием врезал, вот честное слово. Но я детей не обижаю, поэтому предлагаю вот что, сопляк: ты отмываешь ту хуйню, что у меня по твоей милости на двери, а я не вызываю полицию. Усек? — мужчина снова встряхнул подростка так, что его белобрысая голова на нескладной тонкой шее непроизвольно болтнулась. Шнайдер, между тем, вполне удовлетворившись произведенным промежуточным эффектом слов, продолжал: — Ты, как-никак, испортил чужое имущество, ты в курсе? И неважно, пидорское оно, или нет, — Шнайдер снова неприятно ухмыльнулся, — получать тебе и твоим родителям. Понял ты меня, говнюк? — мальчик сглотнул и неохотно кивнул, не отрывая глаз от лица мужчины напротив. Оставшийся пролет оба спускались уже молча и спокойно, хотя хватку Кристоф ни на секунду не ослаблял — пусть этому паршивцу будет хоть немного, но больно за содеянное. Если бы Шнайдер знал, что мальчишка начнет истошно вопить, как только они подойдут к двери на четвертом этаже, то непременно бы обговорил и этот пункт заранее.

***

— Заткнешься ты или нет? — вообще очень хочется дать мальчику оплеуху, но Шнайдер отлично понимает как это будет смотреться, если дело действительно дойдет до полиции. Удивительно, но мальчик, едва дверь за ними захлопывается, отрезая всякие пути к отступлению, замолкает, как-то съеживается и затравленно смотрит на Кристофа перепуганными глазами. Где-то Шнайдер уже видел этот взгляд… И нет, точно не в кофейне, куда этот светловолосый парнишка заглядывал в последнее время довольно часто — Кристоф его тут же узнал. Видимо, выследил, где живет бариста, как-то раз проводив его почти до самой квартиры. Шнайдер снял обувь и вопросительно посмотрел на мальчишку, все так же нерешительно топтавшегося перед ним, перекрывая проход в квартиру: — Ну, готов к исправительным работам? Дай пройду, сейчас вручу тебе тряпку и будешь мыть. — Не буду, — можно только восхититься непроходимому упрямству мальца — на чужой территории и то пытается гнуть свое, — еще я пидорам двери не мыл. — Я тебе въебу сейчас все же, — все так же спокойным будничным тоном огрызается Кристоф, голос его звучит для Мартина приглушенно: мужчина роется в кладовке разыскивая ведро и тряпку. — На, наслаждайся процессом, — обеими руками Кристоф протягивает подростку пустое пластмассовое ведро и не самую свежую тряпку. Белобрысый вдруг шмыгает носом и капризно морщится — и Шнайдер понимает, что все это время не замечал очевидного: парнишка пьян, и довольно ощутимо для ребенка его возраста. Опустив занятые руки вдоль туловища, он некоторое время разглядывает мальчишку и затем уставшим бесцветным голосом спрашивает: — Ну что я тебе сделал? Вместо ответа парень лишь трясет головой, упрямо сжимая губы и, низко опустив голову, молчит, пытаясь восстановить вдруг так странно похожее на всхлипы, сбившееся дыхание. — Это всё из-за тебя… — Мартин произносит эти слова так тихо, что Шнайдер вынужден переспросить, а мальчик — повторить, уже громче, с нотками прорывающихся слез, — это всё! Всё из-за тебя! — Да что из-за меня? — раздраженно выдохнув, Кристоф поднимает лицо к потолку и затем, снова опустив глаза на подростка, понимает, что раздражение начинает постепенно ослабевать, а вот замешательство и растерянность, крупица подсознательного понимания занимают освобождающееся пространство в его сознании. Глубоко в душе Кристоф давно понял, давно знал кто этот рассерженный, запутавшийся ребенок перед ним. — Всё! Как я вас обоих ненавижу! — обозлившийся на весь внешний мир, но прежде всего — на самого себя, старший сын Штефана сползает по стене коридора на пол и, закрыв лицо собственными коленками, беззвучно давится душащими его постыдными слезами. Неловко замершего рядом мужчину с ведром в руке он ненавидит вдвое больше — за то, что так позорно расклеился, разнюнился перед этим… этим… Любовником своего отца. Отца, которым Штефан все равно не перестанет быть — и неважно с кем он делит теперь постель. — Ты — Мартин? — неожиданно даже для самого себя мягко спрашивает Кристоф и, наклонившись к подростку, легко трогает его за торчащий вбок локоть. Дети в этом возрасте — сплошь все состоят из острых коленок, локтей и гиперболизированных эмоций, любви непременно «до гроба» и страданий совершенно невыносимых. Парень дергается, а в лицо Шнайдеру летит пахнущий алкоголем испуганный выдох. Подтверждения вопросу не нужно — лицо светловолосого паренька говорит само за себя. Шнайдер, почувствовавший себя неожиданно глупо, еще несколько секунд топчется рядом с всхлипывающим подростком. А затем, поразмыслив секунду, положив ладонь на правую щеку и наклонив к плечу голову, предлагает: — Пойдем на кухню, я позвоню Штефану. Думаю, он сможет тебя забрать, — не сказать, что Шнайдер больше не сердится на Мартина — сердится, еще как. Но сочувствие и жалость, в некоторой степени вина, чуть приглушают его гнев. Кристоф еще и смущен — просто от того, что его проблемы и обиды по сравнению с горем этого мальчишки — просто пшик! Вариант выпустить его сейчас в таком состоянии из дома Кристоф даже не рассматривает — слишком хорошо помнит себя в пятнадцать лет, когда внутренний конфликт чуть не привел его к, казалось бы, вполне закономерному и простому выходу: самоубийству. Однако в данной конкретной ситуации Шнайдер, если честно, даже не может поставить себя на его место. Что бы чувствовал он, узнай он в четырнадцать лет, что у отца появилась любовница? Нашел бы он эту гипотетическую женщину? Высказал бы он ей все, что думает о ней? О том, что готов ее даже убить, физически уничтожить — чтобы она никогда больше не вмешивалась в жизнь их семьи? Разумеется, нашел бы. Разумеется, высказал бы. Что бы он почувствовал, узнай он, что женщина эта — вовсе не женщина?.. Да он бы с ума сошел. И отчасти та непонятая самим Мартином смесь эмоций, мучающая его все эти долгие месяцы, оправдывает его детскую, безобидную по сути месть. Подумаешь, дверь. Кристоф бросает еще один взгляд на переместившегося за кухонный стол Мартина, потом переводит глаза на так и оставшееся пустым ведро, все еще стоящее посреди коридора. Кристоф в целом понимает, что нисколько не обязан жалеть и успокаивать мальчишку с покрасневшим от слез лицом — сидит, упрямо не поднимая низко опущенной головы, рассматривает раскинувшуюся перед ним столешницу так сосредоточенно, как будто это, как минимум, седьмое чудо света. От Шнайдера не ускользает и то, как голова мальчика еще больше вжимается в плечи, а сам он съеживается, едва в трубке слышится хорошо знакомый ему мужской голос: — В смысле «у тебя»? — кажется, Музиоль-старший и встревожен и взбешен одновременно. — Я потом тебе все объясню, — и, уже удалившись в спальню и прикрыв за собой дверь, Шнайдер добавляет, — сделай вид, что все нормально. На него жалко смотреть. Ладно? Штефан, готовый уже что-то прорычать в трубку, молчит несколько секунд, а затем долго и раздраженно выдыхает, и Кристоф слышит: — Я смогу только через час освободиться: у нас совещание начнется через пять минут. Пропустить я его никак не могу. — Хорошо, я побуду с ним, — кивает Шнайдер и нажимает на кнопку «отбой».

***

К тому времени, как Штефан наконец добирается до дома Кристофа, за окном уже стемнело: Музиоль задержался и задержался надолго. Они с Мартином разговаривали мало: Шнайдер чувствовал себя не в праве пытаться его утешать, так что общение свелось к необходимому минимуму: «вот, выпей воды». Или «сними куртку, ждать еще долго». Или «тебе плохо?». Мартин практически не отвечал: лишь кивал, угукал или отрицательно мотал головой. В конце концов подростка хорошенько развезло — как и от выпитого, так и от перенесенных переживаний и слез. И поэтому, когда Музиоль, поспешно отряхивающий заснеженную форменную куртку, появляется в дверях маленькой квартиры, Мартин уже спит на заправленной постели Кристофа — глубокое дыхание вырывается из приоткрытого рта, а голова чуть запрокинута во сне. Шнайдер всматривается в лицо Штефана, рассматривающего спящего сына с порога и видит на нем смешение вины, жалости и грусти. Музиоль молчит некоторое время, затем без всякого выражения выдавливает, так и не отрывая глаз от скорчившейся в полумраке фигурки сына: — Спасибо, что позвонил, — раскрашенная аэрозолем дверь не укрылась от его внимания, и положительного тона в настроение Штефана сегодня не внесла. Вместе с тем же, Штефан нисколько не ожидал, что старший решится на подобную выходку: уж слишком невозмутимым, слишком равнодушным ко всему происходящему он стал за последние несколько месяцев. Безразличным, как же! Видимо, то, что Мартин чувствует по поводу создавшейся в семье ситуации, все это время варилось в нем, как в котле, у которого не приподняли крышку. Вуаля — перекипело, выплеснулось. Марта говорила, что у Мартина начались проблемы в школе: множественные прогулы, ухудшение успеваемости, парень начал огрызаться и грубить учителям. В целом, стандартное поведение среднестатистического ребенка, переживающего развод родителей. Но нет, все оказалось глубже, острее. В ответ Шнайдер лишь пожимает плечами: мол, я-то что мог сделать, только позвонить и мог — вот и позвонил. — За дверь я заплачУ, — Штефан проходит мимо Кристофа к вешалке, где висит куртка сына, берет ее и, все так же не снимая обуви возвращается в темную спальню. Несколько минут спустя он выходит: нелепо огромный, вытянувшийся за последние несколько лет, спящий Мартин лежит у него на руках. И Шнайдеру эта картина кажется до слез печальной: отец со своим все равно любимым ребенком на руках, своим первенцем — отдалившиеся друг от друга, но неразрывно связанные кровью. Он наконец отчетливо видит, как тяжело Штефану разрываться между детьми и им, Кристофом. Как тяжело ему на время забывать о детях, пока он с ним, и как ему все равно не удается это сделать. Да и должен ли он стараться о них забыть? Шнайдер не знает правильного ответа по одной простой причине: у него нет детей, да и отцом он в своей жизни станет вряд ли когда-нибудь. И как Штефан все время старается не ранить его, Кристофа, этими своими метаниями, потому что дети — это все равно дети. Любимый человек — это совершенно другое и неважно насколько вы близки, дети все равно всегда будут ближе. Шнайдер нисколько не обижается на сиюминутную холодность Штефана — он отлично понимает, что ему сейчас невыносимо трудно не выйти из себя, и он сдерживается изо всех сил — в том числе, чтобы сдержать данное Кристофу обещание, нерушимое правило их заново построенных отношений. И он ценит эту его попытку. — Извини, ладно? — и, видя замешательство, отразившееся на лице Кристофа, добавляет, — я про дверь и все это. Не будь руки Штефана заняты, он бы ими развел. — Да, все нормально, увидимся позже, — говорит Кристоф в спину Музиолю перед тем, как закрыть дверь. Настроение Шнайдера, едва его взгляд опускается на размашистые отпечатки талого грязного снега на полу коридора, вдруг становится странно подавленным. Взяв в руки все так же валяющуюся на полу тряпку, мужчина торопливо вытирает пол насухо.

***

Январские дни после обеда — это своеобразное явление, в котором нужно уметь находить удовольствие. В эту субботу Кристоф и Штефан, оба вымотанные от странно совпавших напряженных графиков, пришли к единому мнению, что проваляться в постели с ноутбуком будет все же наилучшим способом скоротать выходные этой суматошной недели. Занятые совместным просмотром фильмов, они лишь изредка прерывались чтобы поесть, снова заснуть или заняться сексом. Удивительные дни — зимние, в которых день настолько же короток, насколько длинна ночь, а дневной свет походит лишь на немного высветленный вечерний полумрак. Спускающиеся неторопливые сумерки впитывали остающийся в комнате дневной свет как промокашка. «Я люблю тебя» — говорят глаза Штефана, лежащего поверх расслабленного тела Кристофа. Странно, но за все это время губы Штефана так и не смогли произнести такую короткую и простую, легкую по сути своей истину — несмотря на пролетевшие незаметно полгода, несмотря на все, что они уже смогли преодолеть. Это глупость недозревшего где-то внутри ребенка или чрезмерная осторожность пожившего свое человека? Невзирая на то, что он полностью готов озвучить давно живущие в нем чувства, Музиоль продолжает ждать какого-то особенного дня, единственно верного знака, чтобы признаться Кристофу. А он, в свою очередь, ждет Штефана — потому что Шнайдер в своей жизни и так всегда слишком торопился с самыми важными в отношениях словами. И торопился всегда напрасно. Нет, в этот раз он лишь ответит, в этот раз он дождется. Штефан прекрасно помнит их первый поцелуй — как его колотило после нескольких тех минут, что они провели прижавшись друг к другу. Тот поцелуй был рубежом, точкой, с которой все и началось. Сейчас они снова неторопливо целуются — лениво от того, что оба уже насытились за сегодня, это скорее не поцелуй-прелюдия, а поцелуй-состояние, когда разомкнуть губы так же лень, как переходить к каким-то более конкретным ласкам. Поцелуи давно стали другими — наполненными теплым знанием, лишенные того нервного напряжения и чувства томительного ожидания первого раза, дрожи в животе и подкашивающихся ног. Нет никакого «хватит», никакого «слишком много». Штефан вдруг трется кончиком носа о нос Кристофа и слышит тихий смешок — этот нежный жест настолько же трогательный, насколько непонятно приятный Шнайдеру. Губы Кристофа разошлись в улыбке, брови ползут вверх — он привычно посмеивается над разомлевшим романтичным Штефаном, но смеется необидно, по-доброму. — Я люблю тебя смущать, — словно объясняясь шепчет Музиоль, рассматривая лицо мужчины под ним. В лице, мимике, жестах Шнайдера за последний месяц что-то поменялось — он стал роднее, ближе, заземленней. Если вспомнить ту Фрау, с которой он познакомился больше полугода назад и сравнить его с человеком, чье лицо напротив сейчас омывают скудные лучи зимнего солнца, то сходства не обнаружится практически никакого. «А я просто люблю тебя, и все», — почти вырывается у Кристофа, но в следующий момент его рот накрывают губы Штефана, и разговаривать становится лень — так же, как вставать сегодня. Лениво, сонно, тепло — нежно, необычно и словно бы значимо, особенно — Шнайдер глумится над собственной же мыслью, пока губы Штефана исследуют его горло, ключицы и грудь. Ведомый почти суеверным страхом, Кристоф даже думать не хочет о своих чувствах всерьез, даже мечтать или рассчитывать на то, что его чувства взаимны он не будет: и пока делает вид — даже для самого себя — пока он сам себя так обманывает, беда обойдет их стороной. Она не услышит тонкий радужный запах чужого счастья и не примчится хромая и колченогая чтобы жадно пожрать все то действительно дорогое, что у них двоих есть. То спасительное, что долго зарождалось и росло в стенах этой маленькой квартирки, где даже обои не отличаются оригинальным рисунком, где все самое «свое», личное зиждется внутри, а не снаружи — как любое действительно красивое в своей простоте. «Он любит меня, и я знаю это», — размеренно стучит в висках Кристофа тогда, когда горячее тепло чужого рта спускается до уровня его солнечного сплетения. Шнайдер помнит как торопливо, раздражаясь от собственной же неумелости, его ласкал Штефан раньше — в самом начале. Сейчас все иное — движения, жесты и все незримое, негласное, что присутствует между этими двоими заставляет тело Кристофа раскрываться по первому же зову — Штефан, казалось бы, все это время аккуратно, методично исследовал его, учил и зазубривал наизусть те беспроигрышные комбинации клавиш и кнопок, заставляющие Шнайдера трепетать, включаться, издавать звуки. Кристоф — музыкальный инструмент: тонкий, хрупкий и обладающим чудесным ясным голосом в умелых любящих руках. Штефан любит Кристофа. Действительно любит и знает это, трезво осознает — это для него не только действие, но и нынешнее состояние, чудесная метаморфоза засохшей между мерзлых оконных рам куколки, которая с новой весной вдруг ожила и неожиданно для всех распахнула крылья. Душа его, как хрупкие крылья, распахнулась, расширилась, обсохла и выросла — Музиоль и сам удивляется скольких на самом деле людей он может искренне любить: без исключения, всех вместе, а не одного взамен другого. И как он раньше этого не понимал? Вдыхая запах друг друга, оба откровенно рады провести весь день наедине. Музиоль довольно редко появляется в своей заброшенной квартире — ровно настолько часто, чтобы голубая орхидея цвела, радовалась жизни и не знала ни в чем нужды. Штефан вообще думает о том, чтобы перенести цветок в квартиру Кристофа — но на улице слишком холодно, а цветок слишком хрупкий, и Музиоль просто опасается, что незначительный дискомфорт, обусловленный транспортировкой горшочка от квартиры до машины по январскому холоду, убьет его. А жизнь растения отчего-то стала словно залогом целостности их с Кристофом отношений — и пока жив цветок, живы и они. Тонкая дорожка из жестких курчавых волосков, спускающаяся от солнечного сплетения вниз, щекочет губы Штефана. Живот Кристофа напрягается, вздрагивает под ними: ожившее полотно общего желания, на которое мужчина неспешно наносит штрих за штрихом: руки, губы, поцелуй, укус. Шнайдер до сих пор не может в полной мере поверить собственным ощущениям внутри и снаружи: ему хорошо, спокойно и надежно с этим парнем, хотя ни о чем подобном он даже не мог мечтать той же самой осенью, например. Он не видел в Штефане ничего подобного, ни единого знака, хоть сколько бы сигнализирующего о наличии в характере Музиоля подобных нот личности: не видел и предпочитал не искать, потому что был твердо уверен в одном: не найдет. Отчается и разочаруется в очередной раз. И поэтому теперь, откинувшись спиной на разбросанные по постели подушки, он блаженствует в полной мере этого слова, даже позволяет себе некоторую нахальность балованного ребенка: положив обе кисти на плечи Музиоля, он мягко надавливает, приближая рот Штефана все ближе и ближе к пульсирующему возбуждением паху. Полуприкрыв глаза, Шнайдер наблюдает за неспешными движениями чужого рта в затухающем золотистом свете уходящего дня и старается запомнить все, что видит сейчас: графика отчего-то становится важнее чувственных ощущений, он скрупулезно впитывает изображение, сохраняет его нечеткие пиксели, прячет в сложных переплетениях, дебрях собственных нейронных связей — до малейшей детали его расслабленного лица, до последнего несовершенства на коже Штефана. Если бы Шнайдеру полгода назад кто-то сообщил, что он будет встречаться с тем самым чудиком в жутком розовом платье неуклюже ковыляющем на высоченных каблуках по танцполу «Паутины», он бы не поверил. Если бы ему сказали, что он в конце концов сможет расслабиться с этим странно нелепым мужиком до такой степени, что ляжет под него — против всех своих правил, опрометчиво, непонятно зачем — он бы рассмеялся ему в лицо. Потому что вопреки всякой логике, до Штефана в жизни Кристофа еще не было настолько искренних, наполненных жизнью моментов — сам того не ведая, Музиоль, до последнего времени не умеющий наслаждаться жизнью в полной мере, подарил своему парню неоценимой щедрости подарок. Мир в себе и себя в мире.

***

В то неожиданно раннее для себя утро Штефан был удивлен странной мыслью, посетившей его за завтраком. «Я помню когда у нас было „полгода“ — да, с той самой дурацкой встречи в „Паутине“ в самый первый раз», — думает Музиоль, сонно позвякивая ложкой в кофейной чашке, а затем принимаясь за завтрак. Завтрак всегда готовит Шнайдер, и не потому что Штефан не умеет готовить. Готовить он любит и делает это довольно часто, в отличие от Кристофа: тот относился к приготовлению пищи как к неизбежному злу. Домашние обязанности мужчины никогда не делили и делить не собирались. Просто Штефан очень и очень любил поспать по утрам, а Шнайдер, встававший из-за завтрака на полчаса раньше, давал Штефану возможность поспать лишние тридцать минут. Уютная, но такая говорящая мелочь в быту этих двоих. Прогнувшееся в пояснице покрытое испариной тело прижимается к его собственному животу. Мокрый от пота затылок запрокинутой головы Кристофа покоится на плече Штефана и мягко ударяется теменем о татуированную ключицу с каждым следующим толчком. Темп то бешено нарастает, то снова спадает до мягких, едва уловимых фрикций — Кристоф провожает каждую горячую вспышку внизу живота то ли стоном, то ли всхлипом — он сдерживается из последних сил, крепко сжав основание члена кистью правой руки. Дыхание Штефана, стоящего плотно позади него, обжигает затылок — и, судя по рваному ритму, пограничное состояние между болью и наслаждением, на котором балансирует Кристоф, скоро закончится. Вчера на них что-то нашло — Музиоль смущается собственных мыслей, ярких, движущихся перед внутренним взором, картинок — он тихо улыбается и ждет, когда будильник Шнайдера прозвонит, а в дверях покажется сам заспанный виновник его неожиданно хорошего утреннего настроения. Он увидит Штефана уже бодрствующим и очень удивится — а удивление так ему к лицу. Как же все-таки ему повезло. И сегодня, именно сегодня вечером, Штефан решится — и, если честно, он даже знает где и как он признается Кристофу в своих давно существующих, очевидных чувствах. И это точно будет не темное, чуждое всему открытому, нутро «Паутины». Нет, нет и еще раз нет.

***

Тот день

Ларс 09:40

Папа у него — лучший на свете! Ведь они так здорово провели новогодний вечер! И неважно, что Ларса отправили спать сразу же, едва только часы пробили десять — это все равно не помешало ему осуществить главное, по его скромному мнению, действо вечера. Подождав пару минут в темной спальне, младший Музиоль на цыпочках вышел из собственной комнаты и, стараясь двигаться бесшумно, подошел к тому месту, где начиналась лестница в гостиную и, опустившись на колени, высунул голову между перил: папа сидел там же, где Ларс оставил его полчаса назад. На диване, рядом с темной головой мамы, и они о чем-то тихо разговаривали. Не кричали, не ссорились, а просто разговаривали, повернув лица друг к другу. Убедившись, что все прошло именно так, как он и хотел, ребенок поднялся и вернулся в собственную постель. Улыбнувшись, мальчик повернул лицо к окну класса, где находится в настоящий момент. Жизнь, в общем-то, налаживается.

Мартин 11:50

Мартин затянулся и почти сразу же выпустил дым — курить ему не нравилось, поэтому подросток всего лишь полоскал им рот «для виду», и чтобы не выделяться среди толпы сверстников, яростно дымивших в укромном закутке сразу за многоярусной стоянкой неподалеку от школы. Руки мерзли — нелепые вязаные варежки, подаренные на Рождество бабушкой с маминой стороны, мальчик предусмотрительно спрятал поглубже в карман — еще не хватало выслушивать скабрезные шуточки однокашников по поводу слишком детской, давно неподобающей возрасту, веселой полосатой расцветки. Этим бабушкам вечно невдомек — что можно дарить взрослому человеку пятнадцати лет, а что — категорически запрещено. Насчет же Кристофа… Мартин не мог признать, что полярность его чувств относительно папиного «друга» сместилась в какую-то положительную область после той их примечательной встречи, но сказать, что она осталась в том же самом строго отрицательном лагере, он тоже не мог. Что-то едва ощутимо поменялось. Даже странно — отец тогда не взгрел его за наглую, вопиющую выходку, хотя даже по собственному мнению Мартину, очень даже следовало. «Ладно, хрен с ними, нормально ж все», — мальчик сплюнул в серый снег и щелчком послал докуренный почти до основания бычок в сугроб.

Кристоф 11:57

Два средних американо, большой латте, макаронс и несколько кусочков тирамису с утра. Больше посетителей нет, Кристоф лениво переключает каналы на широком плазменном теевизоре на противоположной стене. Очередное ток-шоу, музыкальный канал… — Нееееет, — тянет Шнайдер, заслышав легко узнаваемые аккорды очередной песни новомодной местной певички, — только не сегодня! Кулинарное шоу, новости, политические дебаты, National Geographic и ревущие слоны, снова новости… … неизвестный выкрикивал угрозы на улице, а затем вошел в здание Федерального административного суда. По предварительным данным поводом для нападения стала междунациональная вражда, сообщается, что террорист является выходцем из арабских стран… Щелк! Светловолосый репортер — женщина с напряженным, серьезным лицом снова сменяется очередным кулинарным шоу. Щелк! …неизвестный открыл огонь по туристам, находящимся в здании Федерального административного суда в Лейпциге. По крайней мере трое человек убито, оставшиеся туристы и служащие суда остаются в здании. Район Центрум-Зюд оцеплен полностью — движение от Карл-Таухниц Штрассе до Карл-Либкнехт Штрассе остановлено, здесь находится много местных жителей и туристов, периодически полиция отгоняет людей от оцепления, чтобы те не мешали осуществлять проводимую операцию. Были сообщения, что террористов по крайней мере трое и один из них ликвидирован. Однако эти данные неточны и… Молоденькая девушка-репортер явно взволнована и запинается перед камерой на фоне огромной толпы шумящих людей. Гудение мигалок, крики полицейских и еще какой-то городской шум заглушают ее голос — она оглядывается пару раз, и уже снова обращаясь в камеру, вынуждена говорить громче: ей стоит немалых усилий перекричать внешний шум, что превращает ее слова о страшном в неясное бормотание старого радио. … я хочу отметить, что первое сообщение о том, что происходит какая-то атака стали поступать около десяти утра: в твиттах и социальных сетях очевидцев, затем стали поступать звонки в местное отделение полиции. Если попытаться сопоставить время, то получится, что атака началась примерно с самого начала рабочего дня, но это опять же всего лишь предположение, что-то большее сказать трудно… — Два латте, пожалуйста, — Кристоф вздрогнул и отвел взгляд от экрана, прерывающаяся, взволнованная речь девушки отошла на второй план, а Шнайдер мотнул головой, отгоняя странно неприятное беспокойство, поднимающееся в душе и полностью переключился на посетителей. За шумом кофе-машины до Кристофа доносились лишь отдельные обрывки речи корреспондента, да завывание мигалок изредка прорывалось сквозь громкое шипение жидкостей: … спецназ… серьезные силы…повышенные меры безопасности… межнациональная напряженность..... Парень пару раз переводит взгляд на мерцающий дисплей под потолком, сам не понимая отчего его вдруг так взволновали городские новости. Разумеется, террористическая атака — это нечто сверхординарное и простой обывательский интерес, смешанный с неясным чувством облегчения под девизом «как хорошо, что меня там нет!» казался бы вполне объяснимым если бы не… Кристоф, как большинство людей, не любил смотреть телевизор по одной простой причине: все новости крутились вокруг негативной информации — убийства, кризисы, войны, голод, терроризм. Негатив удерживает внимание аудитории лучше и дольше, эффективнее, чем хорошие новости. А негатива, как правило, Шнайдеру хватало в реальной жизни, поэтому к далеким, и оттого почти нереальным бедствиям, он относился, мягко говоря, прохладно, и переключал канал сразу же, как только начинались новости. Что-то нервное в крупном плане лица девушки зацепило его — за этим лицом пряталось что-то важное, что-то, что камера и человеческий глаз уловить не мог, но Шнайдер ждал момента — ждал, не отрывая глаз от экрана, не мигая, не дыша — сейчас она отойдет в сторону и он увидит то самое, увидит. … во вторник в самом центре Лейпцига были задержаны двое молодых людей, которых подозревают в подготовке серии терактов, связанных с подготовкой предвыборной кампании. У них нашли оружие, взрывчатку, фотографию одного из кандидатов. Сегодня выяснилось, что эти двое отказываются сотрудничать со следствием и, таким образом, следователи не могут сделать однозначный вывод касательно их связи с сегодняшним происшествием. Девушку на экране вдруг грубо толкают — рука в форме, фраза «Отойдите! Вам нельзя здесь находиться!» жестким женским голосом, и на экране появляется вытолкнувшая журналистку из кадра полицейская — темные волосы высоко забранные на затылке, сжатые упрямые губы… — Ирма, — беззвучно шепчут губы Шнайдера. Это та самая девушка, что опрометчиво начала заигрывать с ним сразу же, как только вошла в эту кофейню примерно с месяц назад — вошла вместе со Штефаном. Кристоф как обухом по голове получает — так вот она, та потерянная почти невидимая крупица информации, которую он никак не мог уловить все это время пристально вглядываясь в незнакомое лицо на экране. — Штефан, — Кристоф рассеянно хлопает по карманам джинсов, все еще не отводя взгляда от экрана — Ирма залепила камеру рукой и слышатся лишь требования выключить камеру, а затем трансляция прерывается, — черт! Телефон наконец обнаруживается под барной стойкой — и, побелевшими от напряжения пальцами правой руки сжимая пульт телевизора, левой рукой Кристоф прижимает трубку к уху. Спустя бесчисленное множество долгих гудков жмет кнопку отбоя, снова нервно щелкает кнопками, пытаясь найти новости уже на других каналах — неприятный мутный комок поднимается от солнечного сплетения все выше и выше к горлу.

Марта 12:05

Перерыв на обед Марта Густафсон проводит на своем рабочем месте — офис маленький, она делит его еще с двумя женщинами которые, уже давно сдружившиеся, убежали на обед в соседнее кафе. Марту они, разумеется, тоже пригласили, но женщина вежливо отказалась — хотелось подумать о своем. О себе, о детях. О Штефане. Правы, наверное, те люди, что говорят, что «бывших жен и мужей не бывает». Их и правда нет. Она любит Штефана, скучает по нему — душевно, физически, но на все это есть попранная гордость и не успевшая еще утихнуть боль. За эти несколько месяцев она стала лучше относиться к бывшему мужу — и, отчасти от того, что его почти никогда рядом нет, а, значит, время его присутствия качественно поменялось в лучшую сторону, стало в разы ценнее. Стал ли он лучшим мужем, перестав им быть? Частично — да. Временами она Штефана не узнает — четкий, собранный, ни разу не опоздал на встречи с детьми, ни разу их не пропустил. Хотела бы она, чтобы бывший все так же оставался частью ее жизни? Безусловно, хотела бы. Повела бы она себя по-другому в тот самый вечер, если бы имела такую возможность? Маловероятно, но маленький шанс есть. Промолчала бы. Мало ли у мужчин бывает странностей во время кризиса среднего возраста — она могла бы промолчать и пожалеть всех мужчин ее дома: и старшего, и среднего, и самого маленького. Было бы это мудростью или глупостью? Могло ли такое ее решение помочь ее семье или даже сохранить ее? Увы, эти сослагательные наклонения Марте никогда не нравились и со школы не давались: не прими она решение развестись, то ее собственная жизнь превратилась бы в ад из ревности, подозрений и бессильной злости на наследившего мужа. Но Штефан… Боже мой, как бы она хотела сегодня оказаться рядом с ним.

Кристоф 12:20

— Слушай, подмени меня ненадолго, — путаясь в рукаве куртки, Кристоф обращается к невысокой, приятно полненькой девушке у кассы, — я буквально на час, мне правда срочно нужно уйти. Я быстро, ладно? Лицо у него такое странное, что Ханна даже возразить не пытается — напряженное и отсутствующее одновременно, он смотрит на нее и все равно не видит, потому что взгляд обращен внутрь. Девушка кивает и оглядывает помещение кофейни: посетителей днем почти нет, так что большого труда это ей не составит. Вырвался! Февральский воздух сразу же схватывает лицо, царапает горло, серая слякоть под ногами хлюпает. Когда за спиной негромко звякает колокольчик, повешенный над дверью, Шнайдер быстро смотрит по сторонам, лихорадочно соображая как будет быстрее добраться до здания Федерального суда. Штефан — он там, и отчего-то Кристоф уверен, что он тоже должен быть там именно сегодня, именно сейчас он нужен ему, нужен как никогда раньше. Такси поблизости нет, а до остановки нужно еще бежать — на запад, в противоположную сторону от места назначения. Шнайдер решает идти пешком — в конце концов, всего лишь двадцать минут бодрой ходьбы и площадь будет видна как на ладони. Площадь, куда сегодня стянуты наверняка все полицейские силы Лейпцига, куда Кристоф точно не прорвется — потому что по всему периметру квартала тянется сплошной кордон.

Роберт 12:22

Да чтоб их всех! Байм нетерпеливо барабанит пальцами обтянутому эксклюзивной кожей рулю. Центр перекрыт, и Роберт уже битый час стоит в пробке, пытаясь добраться до собственного — чтоб его! — клуба. И важные особенные гости уже как битых десять минут ждут. Ужасно дурацкая ситуация — придется, как школьнику, оправдываться и объясняться, а этого Байм ужас как не любит. Быть хозяином положения — вот это да, находиться в сильной позиции и по ту сторону просящих — к этому он привык больше, такая ситуация ему была больше по душе. — Да ну ладно! — регулировщик жестом просит разворачиваться по кольцу и ехать в обратную сторону — на объезд Роберт как пить дать, потратит еще лишние полчаса, — да если б ты, блять, знал, куда я опаздываю! К кому я опаздываю! Полицейский равнодушно и настойчиво тычет жезлом в сторону кольца, и Байм не придумывает ничего лучше, как показать человеку в форме средний палец и все же поехать в объезд.

Штефан 12:40

Пот заливает глаза — с момента последней операции Музиоль уже успел забыть, что снаряжение и обмундирование весит довольно ощутимо. В здании жарко и душно — то ли отключена система кондиционирования, то ли климат-контроль вывернут на самый максимум. Непонятно зачем, но это в целом и неважно сейчас: сознание Штефана сосредоточено на тишине прямого эфира капельного наушника внутри правого уха. Тишина — и это странно, потому что еще секунду назад он отчетливо слышал шифр ни на секунду не прекращавшихся переговоров напарников по группе быстрого реагирования. Тишина — в ней Музиоль потерялся, он ощущает себя младенцем, только что лишившимся кровной связи с новоиспеченной матерью — его радио-пуповина перерезана, однако вряд ли будет правильным закричать во все горло и известить мир о собственном присутствии. Штефан сглатывает и осторожно переступает вдоль стены, то и дело прячась за тянущимися ввысь торжественными колоннами. Длинный коридор, отделанный светлыми мраморными плитами, пуст и затемнен, людей не видно нигде. — T-2? T-2? — бесполезно, вслед за щелчком исходящего сигнала снова слышится пустота, эфир мертв, как и некоторые из находящихся во внутреннем помещении суда — по последним данным, число погибших увеличилось до семи. Требования были озвучены, полиция медлила — вуаля, заложников пустили в расход. Призвание. Все же, Штефан выбрал профессию абсолютно правильно, сделал единственно верный выбор: совершенно мужской, суровый путь защищать окружающих. Он сконцентрирован сейчас на том, что есть цель, больше не существует ничего — шум улицы глушит звенящая тишина в наушнике, тело на пике адреналиновой волны кажется молодым и абсолютно здоровым, всемогущим. Последняя операция — не проходит по возрасту. По возрасту, блять! Да его жизнь только началась заново, он никогда не чувствовал себя более живым, более сильным и способным изменять окружающий мир к лучшему. Вымолил, упросил, добился разрешения — единственный из полицейских своего возраста. Он скалится, закусывая мокрую от пота нижнюю губу — неявное движение слева, динамика черного на черном, чуть более темный объект в тени. Готовность номер один, палец дрожит на спусковом крючке, но дыхание глубокое и спокойное. Спокойное, как темное пятно с мушкой оптического прицела по центру.

Кристоф 12:42

Холодная жижа чавкает под кроссовками, Шнайдер торопится — куртка нараспашку, шапку он, разумеется, забыл в кофейне, а перчатки давно выпали из карманов куртки — он даже не заметил когда это произошло. Штефан. Штефан. Штефан. Снова стучит в мозгу — но по-другому, не от бешенной неразумной влюбленности. Стучит от любви, от страха. Стоит комом, царапает горло, оглушает боем крови в ушах, пробирает ознобом холодного пота, что катится по ложбинке позвоночника. Резкий звук пронзает его мозг, все это время плавающий как будто в мутном молочном студне пасмурного дня: разрывая тишину сонной улицы, мимо несется полицейская машина, на крыше по-праздничному подмигивают красные сигнальные огни. Шнайдер провожает автомобиль вмиг прояснившимся взглядом — замерев на тротуаре, забывая дышать, он словно только что вынырнул из взбаламученной противно-теплой воды, слух наконец обострился, он снова чувствует запахи — яркие, щекочущие ноздри городские искусственно приятные миазмы, к которым притерпелся любой житель, в которых он даже приучил себя находить что-то привлекательное. Где-то впереди слышится постепенно нарастающий равномерный, рокочущий гул — такое ощущение, что на наполненном людьми стадион только что случился гол, и трибуны ревут, приветствуя победителей. Но нет, это не ликующие крики толпы фанатов. Едва сигнал об истинной природе звука распространяется по нейронным сетям в мозгу Кристофа, он начинает двигаться на источник шума. Спустя секунду Шнайдер переходит на бег — размахивая руками, он несется по припорошенным скользким улицам, не видя ничего, что происходит вокруг, поскальзывается, падает, царапая ладони, поднимается и снова бежит. Потому что это был взрыв.

***

Звенящая тишина вокруг пугает — люди мечутся, а их раззявленные в крике рты могли бы ввести полицейского в состояние ужаса, если бы он мог понимать хоть что-то из происходящего вокруг — Штефан не слышит ни звука, он бредет в полном вакууме, струящемся у него из ушей — вместе с тонкими буроватыми ручейками. Жидкая теплая пустота струится за шиворот форменной рубашки, остывает на холоде почти мгновенно, но Музиоль все равно ничего не чувствует. Его сознание, погасшее каких-то несколько незначительных мгновений назад, вдруг выдергивает его на площадь, мужчина не помнит как это случилось и как он вдруг моментально переместился из внутри наружу. Мокрые волосы на затылке холодит северо-восточный ветер — каски давно нет, куда же она делась, Господи Боже?.. Штефан понятия не имеет, что после вспыхнувшего перед глазами белого зарева прошло уже более получаса, что в проводимой операции практически все пошло так, как не должно было пойти — не считая ликвидации террористов, разумеется. Музиоль разумеется не в курсе, что группа разминирования, рассредоточившаяся по зданию Федерального суда, погибнет сегодня практически в полном составе, а от самого здания не останется почти ничего. Он не знает, что Кристоф, все это время пытавшийся нащупать хоть одно слабое место, самую малую прореху в полицейском кордоне, совсем обезумел — и, работая кулаками и ногами, извернулся ужом, едва не получив резиновым жезлом под дых, пересек изрядно поредевшее после первых взрывов оцепление. Теперь Шнайдер несется навстречу бегущим прочь от здания людям, вглядываясь в перекошенный страхом и криком незнакомые лица, покрытые кровью, копотью и толстым слоем животного страха. Здание за спиной Штефана снова вспухает заревом взрывов — на этот раз это очередь, один за другим, и пламя, вырывающееся из черных глазниц закопченных пламенем окон, разрастается с каждым новым залпом изнутри. Он упрямо, невероятно медленно, словно сомнамбула, бредет к темной качающейся на скошенном размытом горизонте массе — это толпа, люди, лиц которых он не может различить. Люди бегут перед ним, навстречу ему, бегут позади него. Бегут сейчас лишь самые везучие — те, кто может спастись бегством. Автомат волочится за ним следом — мужчина едва придерживает тяжелую недетскую игрушку дрожащими пальцами левой кисти. Стука медленно остывающего дула о покрытый снежной слякотью бетон он тоже расслышать не может. Внезапно в этой звенящей пустоте вокруг и внутри головы Штефана, его накрывает абсолютное, полное понимание всего, что с ним произошло: он принимает все, что сделал, все что повлекли за собой его действия. И он любит их всех — своих мальчишек, Кристофа, любит Марту, и желает им всем только самого лучшего. И как жаль, что с Николаусом они так и не поговорили, а Штефан — так и не извинился, не объяснил ему всю бездну своего отчаяния тогда, глубокой осенью. Лица, как яркие пятна заполняют все пространство перед его глазами, все вокруг двоится и качается, необъятный комок боли заполняет весь его череп и расползается вдоль по позвоночнику, заполняет легкие, струится по венам и сосудам, течет из его глаз. Штефану все становится ясно — его грешная жизнь сегодня подошла к концу — и именно поэтому сейчас он увидел всех, кто был с ним рядом. Всех тех, с которыми он был связан всю свою жизнь или лишь часть ее. А потом Штефан валится навзничь в тающий на площади снег, устало закрывает слепнущие глаза и устремляется вперед — в темноту, навстречу своей новой жизни. Сквозь закручивающиеся вокруг темные спирали иных миров, своих прошлых и будущих жизней он рад ощутить такое родное, наверное, уже тысячу лет назад испытанное и почти позабытое ощущение — голос — до боли знакомый ему, Штефану. Вот только кому он принадлежит, Штефан вспомнить так и не смог.