Планетоид

Глава 6 Дни и ночи в полном мраке неразличимы. Не знаешь, где начинается одно и где кончается другое. Не знаешь даже, сколько их прошло. Единственный способ, по которому Тренс мог определять течение времени, были посещения его камеры яутом. Тем самым, что насиловал его и приносил еду. А может, это был каждый раз другой яут, Тренс не знал. Еды иногда было больше, иногда меньше. Судя по чувству голода, концентратов должно было хватать на сутки или около того. Иногда есть хотелось раньше, иногда еда даже оставалась, когда очередная затянутая в защитную сетку и лицевую броню тварь приходила, чтобы поиметь его. Впрочем, даже если это был один и тот же яут — Тренсу было плевать. Он хотел всего лишь две вещи: выйти отсюда, и чтобы этот яут сдох страшной мучительной смертью. И Тренс собирался приложить к этому все усилия. Тем, по чему он мог считать дни точнее, была его борода. Годы назад он отказался проходить процедуру полной эпиляции волосяного покрова на лице, хотя ее делали большинство его друзей, знакомых, да вообще большинство мужчин. Жизнь в космосе — будь ты солдатом Объединенных войск, шахтером, добывающим редкую руду на отдаленном астероиде, простым колонистом-фермером, преступником, перевозящим контрабанду, министром, заключенным, преподавателем или работягой — быстро учила, что несколькими минутами времени, потраченными ежедневно, можно распорядиться иначе, с большей пользой, чем на бесполезное бритье. Тем более что далеко не всегда это самое время имелось в наличии. Или запас воды. Или бритва. Или чем там еще бреются в зависимости от места обитания или социального статуса. И если раньше услуги эпиляции считались исключительно женской прихотью, то теперь подавляющее большинство мужчин предпочитали избавляться от усов и бород, едва они начинали пробиваться, или немногим позже. Большинство, но не Тренс. Это был даже не вызов общепринятым нормам, не желание выделиться и почувствовать себя особенным — он тоже терпеть не мог процесс удаления волосков со щек и подбородка. Но ему чертовски нравилось свое отражение в зеркале. Каштановые волосы, слегка отросшие, небрежно взъерошенные, и короткая густая борода с усами, подстриженная, ухоженная. Она придавала его физиономии этакий шарм мужественности и серьезности. И хотя подобное имело для него значение лет двадцать назад, когда он уже окончил школу, все четыре уровня, и три года как работал на Корпорацию. Он знал свое дело и был хорошим работником. Договоры, счета, связи с общественностью, сделки, иногда легальные, иногда не очень — все, как скажет начальство. Он знал, что хорош, а еще знал, что достоин лучшего. И однажды утром, подравнивая свою бороду и усы тонким лазерным лезвием, (как же он скучал сейчас по своей ЛиЛи! Так он называл свою лазерную бритву, не обращая внимания на ухмылки остальных членов команды. Его девочка всегда была с ним, всегда готовая привести бороду в порядок, навести марафет, всегда под рукой в специальном кармане куртки), он решил, что пора заняться собственным делом, работать на себя и ни с кем не делиться прибылью, принадлежащей только ему. А еще через полтора года он познакомился с Лемом. Во всяком случае, тот парень представился именно так. Тренс больше ни о чем не стал расспрашивать. Тем более что дело было далеко не в самом пристойном и безопасном заведении. Тренс был далеко не дурак; расспрашивать он не стал, но справки навел. К тому времени у него уже были некоторые связи в самых разных кругах. Собственно, ничего крамольного и потенциально опасного о Леме он не выяснил. Только информацию о том, где тот раньше жил, кое-какие имена, круг общения. Но самым примечательным было то, что Лем, полное имя которого было Лемюэль, вырос в колонии, на которой царили весьма устаревшие, но от этого не менее строгие религиозные нравы. Что-то вроде религии, которая была самой популярной на Земле еще три-четыре века назад и превыше всего чтила единого бога, одновременно милосердного и жестокого. Так вот, отец Лема был проповедником этого учения и готовил сына к тому же пути. Но отпрыск оказался с характером, да еще и с собственным мнением. Он сбежал из какого-то закрытого учебного заведения, где готовили подобных религиозных фанатиков, несколько лет скитался по космосу, то подрабатывая на торговых космолетах, а то и нелегально пробираясь на корабли. Как бы там ни было, парень — а он был всего на год младше Тренса — ясно дал понять предкам, где он видел их систему ценностей. Что не остановило Тренса от того, чтобы наградить парня прозвищем «Святоша». За что и огреб от Лема по зубам. На этом эпизод был исчерпан, а прозвище, как ни странно, прижилось. Уже годы спустя, когда они пересеклись с братьями Гордон, выкупили собственный кораблик и занялись почти легальными контрабандными перевозками, он невзначай предупредил парней, чтобы те не напоминали Лему о его прошлом, используя это прозвище. Одно дело — старый друг, подкалывающий время от времени без злого умысла, и совсем другое — два юнца, ляпающих языком о том, чего не знают. Фамилии Лема не знал никто, разве что только Тренс. Поэтому братья быстро привыкли называть его сокращенным именем. А уж фамилию самого Тренса не знал не то что Лем, но даже галактический патруль. Обо всем этом было очень хорошо думать и вспоминать, часы неспешно перетекали в полном мраке из настоящего в прошлое. Когда-то, годы назад, Тренс на спор перестал ровнять свою бороду, позволив ей свободно расти несколько месяцев. Помнится, особенно ему мешали усы. Если борода просто росла себе во все стороны, не причиняя неудобств, разве что дольше сохла после душа, то отрастающие над верхней губой волоски сперва щекотали, а затем начали лезть в рот. Тогда Тренс решил проблему с помощью обычного геля для укладки волос. С прилизанными в стороны усами он смотрелся довольно смешно и нелепо, но спор выиграл. Именно эти воспоминания почти десятилетней давности и помогали ему сейчас вести подсчет времени. Судя по тому, как борода перестала колоться под пальцами, волоски стали понемногу завиваться, а усы дотрагивались до нижней губы, — прошло уже больше месяца, как он сидел здесь. В недрах вражеского корабля, в кромешной темноте, питаясь сухпайком, находя свой член на ощупь, чтобы поссать, и служа подстилкой для гребаного яута, трахающего его только в одну дыру лишь по той причине, что такой здоровенный хер вряд ли влезет в человеческий рот. За все время Тренс принимал с дюжину попыток сбежать, прорваться наружу, убить, ранить, хоть как-то навредить сраному яуту. Но все тщетно. Самая лучшая его попытка была одиннадцать кормежек или восемь трахов назад. Он уже давно понял, что ничего не может различить по ту сторону переборки, когда яут заходит, потому что переборка двойная, типа шлюза. Патлатый урод открывал наружную, входил в тесную переходную камеру, закрывал за собой первую дверь и лишь потом открывал ту, что вела в отсек, где мариновался человек. Именно поэтому яут никогда не снимал боевую защитную маску: из-за встроенного инфракрасного визора. Он всегда мог видеть добычу, а та его — нет. И в тот раз, когда Тренс притаился и несколько невыносимо долгих часов поджидал инораса у входа, все почти удалось, его теория двойного шлюза подтвердилась. Но Тренс поплатился за свою попытку, потому что ее ждали, потому что яут был сильнее, потому что тот видел его, потому что дальше внешней переборки человек не добрался. Говорят, что большинство побегов из мест заключения удаются потому, что узник куда чаще думает о том, как сбежать, чем охранник о том, как удержать его в четырех стенах. Возможно, это правило срабатывало в обычной тюрьме, с устоявшимся распорядком, с четкой системой, которую можно запомнить, просчитать, обмануть, увидеть, в конце концов. Тогда яут впервые избил его. Но так и не трахнул. Похоже, секс был наградой, которую Тренс в тот раз не заслужил. Как и ежедневную порцию пайка. Тогда контрабандист впервые испытал отчаяние. Он сжался на жестком холодном полу, прямо там, у самого выхода, где решился на атаку и потерпел фиаско. Несколько раз Тренс пытался сорвать с яута маску. Умом он понимал, что эта затея в корне бесполезна. Ну останется хищник без инфрозрения — от этого он не станет ни слабее, ни менее опасней. Тем более, от этого двери шлюза, ведущие наружу из его камеры, чудесным образом не откроются. Он орал, он бросался на существо, превосходящее его ростом и весом, он боролся, сыпал угрозами и вопросами, обещаниями и проклятиями, но в ответ слышал только молчание. Хищник издавал звуки, только когда его трахал, особенно громким был победный рык, когда Охотник кончал в человека. Было очень холодно; кажется, в наказание ему еще и обогрев камеры отключили. Тренс поймал себя на мысли, что думает о том, какое горячее тело у яута, как приятно было бы прижаться к нему, впитывая тепло. Он тут же одернул себя, но воспоминания об этих ощущениях прочно засели у него в голове. Наверное, это был первый шаг к капитуляции, к признанию чужой силы, чужих возможностей, превышающих его собственные. Понимание собственного бессилия и поражения. Сутки и часы смазывались в одно сплошное темное пятно. Тренс начал забывать, как выглядит свет, что значит зрение, цвет, яркость. Что такое ходить, куда хочется, делать, что пожелаешь, общаться с друзьями. Да и живы ли они вообще? Возможно, он единственный, кого яуты пощадили, чтобы запереть в этом гробу с кроватью, краном и отхожим местом. Остались только животные инстинкты, основные рефлексы, заложенные еще миллион лет назад в подкорке: жажда, голод, боль, тепло, страх, удовольствие. Он сходил с ума без поступления какой-либо информации извне. Воспоминания очень скоро начали ходить по кругу, мысли повторялись, шумели в ушах хором голосов, Тренс прикусывал костяшки пальцев, чтобы не начать выть от безысходности. Единственным его развлечением был ненавистный секс с яутом. Скоро такими темпами Тренс начнет ждать его прихода, предвкушать, радоваться насильнику, как дражайшему другу, коротающему с ним время и развлекающему по мере возможностей. Самым страшным испытанием стали не боль, не насилие, а одиночество. Ждать… Прислушиваться… Вглядываться… Надеяться… Что о нем не забыли, что он не один здесь, в тишине и темноте. Не навсегда. Когда борода стала доставать до груди, если слегка наклонить голову вперед, Тренс начал просить. Когда усы, разделенные на две стороны, чтобы не закрывать губы, стали свисать ниже подбородка — Тренс начал умолять. Он принялся ждать визитов мерзкой твари едва ли не с радостным предвкушением. Насилие превратилось в обычный секс. Тело привыкло, мозг адаптировался. Конечно, иногда яут был груб. После траха с ним болела стертая ребристым членом задница. Ныло глубоко в животе: часто яут забывал, что прямая кишка человека не рассчитана на всю длину его члена, и продолжал долбиться вовсю, так что Тренсу, жмурящему глаза от боли, временами казалось, что разрыв кишки и будущий перитонит ему обеспечены. Почти все время ныли паховые связки. Иногда было неудобно лежать на боку — на бедрах наверняка красовались синяки от крепкой яутовской хватки. Иногда не спалось просто от тяжелых тоскливых мыслей. Но как же хорошо было лежать рядом с яутом, впитывая спиной жар его тела. В камере теперь все время было холодно, и лишь остатки гордости сдерживали человека от того, чтобы не прижаться ближе, так сильно, чтобы ощутить рельеф жесткой, будто чешуйчатой кожи. Так было сделано умышленно, Тренс это понимал. Содержать его в помещении, где температура была ниже комфортной. Он подозревал, что и для самого яута здесь было довольно прохладно, но пока они трахались — жара их тел было достаточно, во всяком случае, Тренсу. Но затем все заканчивалось, пот высыхал на коже холодной пленкой. И когда хищник проходился пятерней по его животу, бедру, пояснице, слегка царапая когтями, человек мог думать только о том, что скоро он останется один, скоро из него потечет, и придется мыться, чтобы не изгваздать окончательно и без того испачканную обивку лежанки. И как же хорошо сейчас. Если закрыть глаза и представить, что за преградой век светло, что за спиной человек, а еще лучше — какая-нибудь красотка, что лопатками, ягодицами и голенями он дотрагивается до ее разгоряченной кожи, можно было хоть на пару секунд забыть о реальности. Если бы не скользкий длиннющий член, который торчал у него из зада, и который яут начинал вытаскивать через минуту-другую после оргазма, елозя между ягодиц Тренса, а иногда даже не удосужившись полностью вынуть свой хер и втягивая его в паховую складку прямо из задницы человека. Еще хуже становилось потом, когда яут уходил. Наваливалось понимание того, что впереди часы, если не дни одиночества. Холодного одиночества, когда можно только вжаться в мягкую подстилку, но укрыться нечем. Когда вода, которую пьешь и в которой моешься, одинаковой температуры. Когда хлюпающая и вытекающая из зада жижа больше не кажется самой страшной мерзостью в жизни. Когда лежишь, скрутившись в тугой клубок, так, чтобы собственное дыхание попадало или на руку, или на плечо, а сам водишь другой кистью перед лицом в тщетной надежде увидеть хоть что-то, кроме призрачных цветных кругов. Как ни стыдно, даже мерзко было признаться, но Тренс пару раз словил кайф. Ну, в смысле оргазм. Первый раз собственный стояк напугал его так, что он задрыгался, как припадочный. Длинющий хер моментально втаранился ему куда-то в подреберье, судя по прострелившей до солнечного сплетения боли. Но на следующий раз, Тренс с каким-то обреченным рационализмом решил, что оргазм равняется выбросу эндорфинов, а эндорфины равняются хотя бы временному отсутствию боли. Впрочем, какой уж тут стыд, когда в его задницу можно было почти без усилий всунуть кулак. Не то чтобы он пробовал… Но иногда он размышлял о том, на что согласился бы ради того, чтобы выйти отсюда. Не сбежать, не спастись, а просто выйти из этого отсека. Пусть ему даже придется остаться на яутском корабле. Ради луча света он был готов пожертвовать не только своей задницей, но и своей гордостью. Будто ее там много осталось… Когда Тренс осознал, что не только говорит вслух с воображаемым собеседником, но тот отвечает ему голосом Лема, он понял, что дошел до последней стадии. Той, в которой было уже не страшно и не стыдно ползать на коленях и умолять врага о милости. Уже потом, дни и недели спустя, он с ужасом вспоминал, до чего докатился. Но вернись он в то время снова, он, в конце концов, поступил бы так же. Как и любое разумное существо, в котором еще осталась надежда выжить. Утешало одно: что его товарищи по несчастью поступили так же. Хотя они это никогда не обсуждали, Тренс часто с отстраненным отвращением вспоминал, как впервые сдался, как хватал насилующего его тварь за руки, клялся, обещал, один раз даже плакал. Но это уже произошло, это случилось, это не изменишь. Поэтому нечего было травить себе душу, теперь надо было смотреть вперед. Благо, было на что и чем смотреть. Наверное, это и было целью яутов: довести людей до такого состояния, чтобы те сдались по-настоящему, полностью и безоговорочно. Любое живое существо выберет неизвестность на свету, чем знакомую каморку во мраке. Пресмыкаться и подаваться навстречу пихающему в него свой член хищнику было тошно. Но за переборкой он хотя бы будет видеть, кто в него сует свой член и где, значит, появится шанс хоть на что-то повлиять, изменить ситуацию в свою пользу. Эта мысль была единственной, которая удерживала на плаву рассудок. Тренс не позволит себе превратиться в жалкую подстилку скулящую в темноте, он пойдет на все и переживет все, что угодно, но он отсюда выберется.