Кто ты?

– Беги, а я пока припаркую автомобиль. – Том кивает, и я быстро иду к приемному покою. Регистратор за стойкой вежливо улыбается мне, через пару минут находит, куда поместили папу, и отсылает меня в хирургическое отделение на третьем этаже. Хирургическое отделение? О господи! — Спасибо, — бормочу я, стараясь сосредоточиться на ее объяснении, как пройти к лифту. Я почти бегу туда, и тошнота подкатывает к горлу. «Пусть с ним все будет хорошо. Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо». Лифт едет мучительно медленно, останавливается на каждом этаже. «Давай же… давай!» Я мысленно подгоняю его, сердито поглядывая на входящих и выходящих из него людей, которые мешают мне попасть к отцу. Наконец дверь открывается на третьем этаже, и я несусь к еще одной регистрационной стойке, укомплектованной медсестрами в голубой униформе. — Чем могу помочь? — спрашивает одна услужливая сестра с близоруким взглядом. — Мой отец, Дэвид Милс поступил несколько часов назад. Мне сказали, он в третьей операционной. — Даже произнося эти слова, я мысленно молю, чтобы это оказалось не так. — Сейчас посмотрю, мисс Милс. Я киваю, и она внимательно вглядывается в экран своего компьютера. — Да. Все верно. Если вы не против подождать, я дам им знать, что вы здесь. Комната ожидания вот там. — Она указывает на большую белую дверь, предусмотрительно снабженную соответствующей табличкой с крупными синими буквами. — Как он? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Чтобы узнать о его состоянии, вам придется подождать кого-то из лечащих врачей, мисс. — Спасибо, — говорю я, но в душе кричу: «Я хочу знать сейчас!» Открываю дверь в аскетическую комнату ожидания, где как оказалось сидят мама. — Лизи! — вскрикивает она. Её рука — в гипсе, а на щеке — синяк. Она сидит на диване у окна. Не медля ни секунды, кидаюсь к ней и осторожно обнимаю. Слезы радом катятся из моих глаз, все напряжение, страх и сердечная боль последних часов проведенных в дороге дают о себе знать. — Ох, мамочка, — всхлипываю я. — Лизи, милая. — Похлопывает она меня по спине здоровой рукой. — Мне так жаль, я так виновата, — бормочет она охрипшим, срывающимся голосом. О нет! — Деточка, не плачь. — она мягко гладит меня по волосам. Я обнимаю её за шею и тихо всхлипываю. Мы сидим так, целую вечность. Встаю и меряю шагами комнату, потом снова сажусь. Почему врачи до сих пор не пришли? Я беру маму за руку, и она успокаивающе сжимает мою ладонь. «Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо. Пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо». Время тянется так медленно. Вдруг дверь открывается, и мы с надеждой вскидываем глаза, а мой желудок скручивает. Неужели? Но вместо врача в комнату вошел Том. – Добрый вечер, миссис Милс! – произнес он. – Добрый вечер. Дэбора. – Представилась мама. – Мы знакомы? — О мамочка! Это мистер Томас Уильям Хиддлстон. Мы вместе работаем. — сообщаю я, а Том вежливо кивает. – Можно просто Том. – Протягивая руку маме, поправляет он меня, затем проходит и садится в кресло напротив. — Какие-нибудь новости? – спрашивает он у меня. Я качаю головой, не в состоянии говорить. – Том. Ах да, это тот самый парень, из-за которого ты полторы недели пролежала с ангиной, – укоризненно и в тоже время с улыбкой произнесла она. — Мама. — едва слышно прошипела я. – Спасибо вам Том, что помогли Элизабет добраться. Глядя на то, как мама и Том мило общаются, я нервно сглотнула, поперхнулась и тут же раскашлялась. – Элизабет с тобой все в порядке? Где-то в фойе был автомат с напитками. Сейчас я принесу воды, – подскочил Том и через мгновение скрылся за дверью. – Поздравляю милая? – Погладив меня по руке, улыбнулась мама. – С чем? – Удивленно спросила я. – Из вас получится отличная пара. – Что? Во только не начинай мам. Мы с Томом просто коллеги. Он актер, я его гримёр. – Хм. Просто коллега не бросит свою работу и не полетит через пол страны, чтобы поддержать. – Прекратит мам, – закатив глаза, прервала я ее. – Я же вижу, как он на тебя смотрит… – Элизабет, вот держи, – протягивает он мне бутылку прохладной воды без газа и садится уже рядом. – Благодарю, – улыбаясь, отвечаю я, прокручивая в голове мамины слова. Неужели со стороны это выглядит именно так. –Томас, а как давно вы знакомы с Элизабет? – вдруг спрашивает она. «Мама, прекрати!» беззвучно произношу я одними губами, сверля ее взглядом. – Около трех месяцев… Думаю это судьба… Я даже не знаю как реагировать на его слова. Дверь снова открылась, и в комнату вошел молодой доктор в ярко-голубом операционном костюме. Врач выглядит уставшим и измученным. Кровь отливает от головы. Я неуклюже поднимаюсь. — Дэвид Милс, — шепчу я, а Томас встает рядом со мной и обвивает рукой за талию. — Вы его ближайшая родственница? — спрашивает доктор. Его ярко-голубые глаза почти такого же цвета, как и больничная форма, и при иных обстоятельствах я бы нашла его привлекательным. — Я его дочь, Элизабет. А это его супруга миссис Дэбора Милс — Я доктор Катнэр. Состояние вашего отца стабильное, но критическое. Что это значит? Ноги подкашиваются, и только твердая рука Тома не дает мне свалиться на пол. — У него несколько внутренних повреждений, — говорит доктор Катнэр, — главным образом диафрагмы, но нам удалось устранить их, и мы сумели спасти селезенку. К сожалению, во время операции из-за потери крови он пережил остановку сердца. Нам удалось снова запустить сердце, но пока состояние вызывает озабоченность. Однако больше всего нас беспокоит то, что у него сильная контузия головы, и томограмма показывает опухоль в мозгу. Мы ввели пациента в искусственную кому, чтобы он был неподвижен. Будем пока наблюдать. Повреждение мозга? Нет. — Это стандартная процедура в таких случаях. Пока остается только ждать. — И каков прогноз? — дрожащим голосом спрашивает мама. — Миссис Милс, в данный момент трудно сказать. Возможно, он полностью поправится, но это в руках божьих. — Как долго вы будете держать его в коме? – пытаясь сохранить самообладание спрашиваю я. — Зависит от реакции мозга. Обычно семьдесят два или девяносто шесть часов. Так долго! — Могу я его увидеть? — шепчу я. — Да, вы сможете увидеть его примерно через полчаса. Его переведут в отделение интенсивной терапии. — Спасибо, доктор. Доктор Катнэр кивает, поворачивается и уходит. — Что ж, он жив, — шепчу я. И слезы снова катятся у меня по лицу. — Сядь, — мягко говорит Том. — Лиз, — шепчет он мне на ухо. — Он сильный и здоровый мужчина. Вот увидишь, он обязательно поправится и все будет хорошо. — Надеюсь. — Теребя бумажную салфетку в руках, отвечаю я. — Ты бледная. Иди сюда. Я сама не понимаю, как оказываюсь в объятиях Тома, но с готовностью принимаю их. Прижимаюсь к нему, утопая в аромате его парфюма. Он мягко гладит меня по волосам и держит за руку. В ожидании перевода отца в палату интенсивной терапии я уснула на плече у Тома, свернувшись калачиком. – Эй, – шепчет он, заправляя выбившуюся прядь моих волос за ухо. — Посмотрим, как там Дэвид? С трудом открыв глаза, по началу, я думала, что мне это все приснилось, что все это кошмар, но нет. Отделение интенсивной терапии на пятом этаже строгое, стерильное, здесь пищат аппараты и люди переговариваются шепотом. Три пациента помещены каждый в отдельный высокотехнологичный бокс. Папа — в дальнем конце. Он кажется таким маленьким на большой кровати, в окружении всей этой аппаратуры. Для меня это шок. Мой папа никогда не был ни маленьким, ни слабым. Изо рта у него торчит трубка, и обе руки подсоединены к капельницам. На одном пальце левой руки — пульсоксиметр. Нога лежит поверх простыни, заключенная в гипс. Монитор показывает его сердечный ритм. Сердце бьется сильно и ровно. Это я знаю. Медленно подхожу к нему. На груди — широкая белоснежная повязка, которая скрывается под тонкой простыней. Папочка. До меня доходит, что трубка, натягивающая правый угол рта, ведет к аппарату искусственной вентиляции легких. Его гудение сплетается с писком сердечного монитора в настойчивый, монотонный ритм. Хоть рот и искажен вентиляционной трубкой, папа выглядит спокойным и умиротворенным. Словно крепко спит. Хорошенькая медсестра стоит в сторонке, следя за мониторами. — Можно мне к нему прикоснуться? — спрашиваю я ее, неуверенно протягивая руку. — Да. — Она улыбается доброй улыбкой. На бейджике написано «Оливия А. Р.», и ей, должно быть, двадцать с небольшим. Она блондинка с темными-претемными глазами. Томас стоит позади меня, внимательно наблюдая за мной, когда я сжимаю руку Дэвида. Она на удивление теплая, и я не выдерживаю. Опускаюсь на стул возле кровати, осторожно опускаю голову на руку и всхлипываю. — Папа. Пожалуйста, поправляйся, — шепчу я. — Пожалуйста. Том кладет мне руку на плечо и успокаивающе сжимает. — Все жизненно важные органы мистера Милс в норме, — тихо говорит сестра Оливия. — Спасибо, — бормочет Том. Я вскидываю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть ее потрясенный взгляд. Она наконец-то как следует разглядела мужчину стоящего за моей спиной узнавая в нем известного актера. Ну и черт с ней. Пусть глазеет на Тома сколько хочет, лишь бы помогла моему отцу выздороветь. — Он меня слышит? — спрашиваю я. — Он в глубокой коме. Но кто знает? — Можно мне немножко посидеть? — Конечно. — Она улыбается мне, щеки красноречиво пылают. Я ловлю себя на неуместной мысли, что она ненатуральная блондинка. Том с нежностью смотрит на меня, не обращая на медсестру внимания. — Мне надо сделать звонок. Буду за дверью. Дам тебе время побыть наедине с отцом. Я киваю. Он берет мою руку, наклонившись, нежно целует тыльную сторону ладони, и выходит из палаты. Этот его жест заставляет мое сердце бешено биться. И вот я сижу у больничной койки, держу руку отца, размышляя над иронией того, что только сейчас, когда он без сознания и не слышит меня, я действительно хочу сказать, как сильно люблю его. Этот мужчина был в моей образцом мужественности, опорой и поддержкой. Слезы текут у меня по щекам. Пожалуйста, пожалуйста, поправляйся. Не бросай нас с мамой. А еще, я не знаю, как мне быть с Томом, который ждет меня за дверью.