Шест.

Сегодня вторая по счёту ночная смена работы в моём укромном уголке охранника. И я не знаю, куда мне деваться от всех тех чувств, которые я получил, работая в свою первую смену. От назойливых мыслей. От неловкости перед самим собой, которая навалилась, как груда увесистых камней, после дрочки перед сном. Я не знаю, куда мне спрятаться от самого себя. Открываю глаза. Первое, что мне приходит в голову, это свежее осознание того, что, кажется, мне нравится парень. Поднимаюсь с кровати, вижу свой пошарпанный и до сих пор открытый ноутбук, и, о да, я снова вспоминаю, что подрочил на парня, который мне, кажется, нравится. Плетусь вон из комнаты, чтобы принять душ, кидаю взгляд на зеркало, зацикливаюсь на своём члене и, ну, вы поняли. Расслабившись под прохладной струёй воды, я подумал, может быть, все эти мысли добивают меня не с целью самостыдства и самомозгоёбства, а с целью добиться повтора всего, что произошло, и после этого ещё раз убедиться в правоте собственных убеждений или же в их оплошности. Допустим, я подрочил на Кисе, потому что после его выступления я не переставал видеть в нём горячую девчонку. Или я подрочил на Кисе, потому что мне надоело дрочить на девочек из старого журнала, а под рукой больше ничего не было. Или ещё чего-то там такое, но сейчас уже и не припомнить. В общем, расслабившись под прохладной струёй воды, я снова подрочил. На Кисе. На парня с моей работы. На блондина с чертовской харизмой и чувством собственного стиля. На сексуального танцора, который вытворяет на сцене нечто. В общем, во второй раз я возбудился ещё больше и кончил ещё быстрее. Кисе вряд ли будет работать сегодня в дневную смену из-за такой подвижной ночи, но почему я об этом думаю? Думаю об этом, смывая собственную сперму со стенки ванной. Я задаю сам себе вопросы, чтобы самому себе ответить насыщенным молчанием.

***

Сегодня вторая по счёту ночная смена работы в моём укромном уголке охранника. Давайте в этой информации ключевым словом будет «ночная», и тогда я, осознав это, нахмурю брови и недовольно цокну, переминаясь с ноги на ногу у входа «Scores» в двенадцать часов дня. Назовите меня больным ублюдком или недалёким самоблудищем и вы ни в одном случае не ошибётесь. Я устал стоять на одном месте и держать в руках фильтр уже давно выкуренной сигареты, поэтому с наигранной непринуждённостью решаюсь зайти в бесшумное здание, которое ещё несколько часов назад могло разбудить своим сборищем всех видов звуков и голосовых выплесков человеческих эмоций половину Нью-Йорка, а может и больше. Снаружи — безмятежность. Внутри — чистота. Да ещё плюс ко всему почти безлюдье. Только трое мужчин в деловых костюмах за отдельными столиками попивают свои горячие напитки и читают разные газеты с однотипным содержанием. Недвижимость. Убивающие время кроссворды. Финансы. Недвижимость. Гороскопы. Политика. Финансы. Уныльщина да и только. Судя по этим газетам и по их до сих пор заспанным лицам, можно сказать, что две эти составляющие — зеркало, а его отражение — это их работа. Я бы тоже сейчас был таким, если бы продолжил учёбу в экономическом университете, как этого хотела моя покойная мать. Если честно, я даже не знаю, есть ли в том, что этого не случилось, что-нибудь хорошее или нет. На самом деле мне хочется полить на их протухшую оболочку горяченным кофе, но вместо этого я подхожу к пустой барной стойке и довольно громко говорю, сразу обращая на себя внимание всех присутствующих поклонников уныльщины. — Эй, будьте добры, обслужите своего посетителя! Ещё не закончив проговаривать свою просьбу, я надеялся услышать звонкое «О, Аомине-чи!» из открытой двери подсобочной комнаты, которая находилась около стойки. После своих слов, затаив дыхание, я ждал пронизывающего уши ответа или хотя бы появления блондинистой головы, широкой улыбки и яркой рубашки с детскими пуговицами. Ничего. Даже чего-то другого не последовало. Никого. Наполовину повернувшись к одному из сидящих уныльцев, который был ко мне ближе всех, я приготовился у него спросить, какого чёрта это место не выполняет свои услуги, но тут же поток тёплого воздуха в громком протяжном «бу» ударил в моё ухо и заставил меня вскарабкаться чуть ли не на стойку, в несколько тысяч раз увеличивая мои мысленные возмущения. — Кисе, ты чё творишь, ублюдок? — Аомине-чи, боишься неожиданных появлений? Как мило. Я, зачем-то прикрыв своё раскрасневшееся ухо ладонью, угрюмо проследил, как нежно-розовая рубашка с пуговицами в виде клубничек, бордовая жилетка и на удивление слегка взъерошенные светлые волосы мигом переместились от меня на противоположную сторону, за стойку. — Боюсь неожиданных появлений барби в розовом шмотье, — пробубнил я, оставляя своё ухо в покое и поворачиваясь к Кисе. — Барби? Моя любимая кукла детства, поэтому приму за комплимент, — он подмигнул мне, а краснота с моего уха переместилась на растерянное лицо. — Аомине-чи, ты думаешь, если будешь приходить на восемь часов раньше, то тебе зарплату повысят? — Не уверен, что Акаши хоть когда-нибудь заметит мои старания. Не смотри на его лицо. Смотри на стаканы. На кружки для пива. Бокалы. Бутылки. Куда угодно. Не смотри на него. В поле моего зрения начали мелькать едва загорелые руки с серебряными кольцами на обоих мизинцах. Они расставляют по своим местам стаканы, кружки и бокалы. Поправляют бутылки. Ставят передо мной керамическую чашку с ароматным капучино, поверхность которого украшена молочным рисунком в виде всё той же клубники. Я подавил еле сдерживаемый приступ смешка и немым кивком поблагодарил за кофе, всё также избегая зрительного контакта. — Зря ты так про Акаши-чи, он очень наблюдательный и, по правде говоря, довольно щедрый при необходимости. — Да мне как-то по барабану, какой там этот Акаши. Он меня мало интересует. Нервный и слишком большой глоток капучино, больно обжигающий кончик языка и стенки горла. — А что тогда или, может быть, кто тебе интересен, Аомине-чи? Стаканы. Кружки для пива. Бокалы. Кружки. Бутылки. Стаканы. Клубника. Нежно-розовый воротник. Едва заметный кадык. Гладкий подбородок. Ухмылка. Светло-карие глаза. — На самом деле ты намного интереснее Акаши, Кисе. Я не верю, что сказал это. Назовите меня больным ублюдком, недалёким самоблудищем или убогим приставалой и вы ни в одном случае не ошибётесь. Чтобы перестать смотреть на весь ассортимент барной стойки, я обернулся на поклонников уныния: двое из них уже оставили деньги и освободили это место от своего присутствия, а последний, допив свой чай, разговаривал по телефону, делая вид, что ничего важнее этой телефонной болтовни в его жизни нет. Я понял, что Кисе прихренел с меня и замялся. — Извини, — медленно говорю я ему через плечо. — Ты просто довольно странный, поэтому и интересный, это я имел в виду. Назовите меня больным ублюдком, недалёким самоблудищем, убогим приставалой или конченным пиздаболом и вы ни в одном случае не ошибётесь. — Аомине-чи. Я невольно повернулся, встретившись своим взглядом с искрящейся радостью в глазах Кисе. — На самом деле не я сегодня работаю, поэтому, может быть, ты хочешь немного со мной прогуляться? В этот раз мой приступ смеха было не остановить. — Ну, Аомине-чи! — Да ты лицо бы своё видел, умора. — Это лучше, чем быть таким хмурым пнём, как ты! — Тогда зачем ты зовёшь такого хмурого пня, как я, прогуляться? Кисе моментально посерьезнел на моих глазах, заставляя меня начинать думать, что я чем-то его задел. Но после секундной маски серьёзного парня, он снова улыбнулся, развеяв все мои напряги. — Аомине-чи, если честно, я тоже считаю тебя интересным человеком. — И чем же я заинтересовал тебя? Я ожидал какую-нибудь очевидную херню, которую раньше говорили мне все мои бывшие девушки. Давай, скажи мне, что у меня внешность слишком необычная, или Тецуя растрепал тебе про все мои неудавшиеся в прошлом хобби, из-за чего ты теперь думаешь, что я очень способный. Ну же. Давай. Говори. — Тем, что ты сам не знаешь о том, что можешь быть кому-то действительно интересен. Или, может быть, знаешь, но совсем забыл про это. Что за хрень. Это даже хуже того, что мне говорили бывшие. — Я ничего не понял. — Поймёшь, когда время придёт. — Какое ещё время, льстивый ты придурок? — Время прогулки с Кисе Рётой! Мы выбежали из клуба, хлопнув дверью прямо перед носом последнего уходящего поклонника уныния. Я ничего не понимал. Я ничего не делал для того, чтобы как-то вырваться из плена цепкой руки Кисе, которая держала меня за запястье так крепко, будто боялась по пути потерять. Узкие плечи и спина в нежно-розовой ткани. Светлые взъерошенные волосы. И куча вопросов в моей голове, которая после этой встречи прибавила ещё больше в своём объёме.