Незнакомцы

      Кажется, Тоши лишь все более начинает ненавидеть себя. Питать такую лютую неприязнь, что ей хочется выкорчевать собственное сердце, достать его из грудной клетки и посмотреть, как оно трепыхается в ладони, работает словно насос. Бьется. Сжимается и разжимается. Все такое багряное, в крови, орошающей руки, такой же яркой как его волосы. И ей кажется, что именно так будет правильно. Ведь вместе с сердцем вытечет и вся душа из тела. Ломаная, вывернутая, разбитая. Именно так ощущает себя девушка последующие несколько дней.        — Что? …       У Юко был такой растерянный голос, когда та все обо всем прознала, она тогда едва сдержала брови, ползущие вверх, когда Тоши призналась ей со слезами на глазах. У девушки даже плечи под её взглядом плечи скукожились, белые фаланги впились в дерево гребня резного для волос, и вся фигура её тогда так напряглась, словно ожидая какого-то ярого удара.       — Тоши, как ты могла?       Теперь слова Юко словно тоньше, чуть выше на пару октав, точно прерывистее. Сестрица её явно занервничала. Она ведь верила, считала, что сможет так ладно свести их, успокоив сердца обоим. Ведь девочка эта его действительно его любила, но так глупо и искренне вдруг поверила в то, что никогда не сможет заинтересовать, решившись урвать одной ночью все то, о чем могла мечтала. Ему это не надо — последнее, что сказала Тоши в то утро. А потом у нее вновь заблестели глаза, дыхание осипло. И она так рьяно вцепилась в платье Юко, когда та обняла её.       И спать ложиться стало страшно. Потому что теперь ей снится только он. Это как морок, наваждение. Словно она сходит с ума. И во сне Акура всегда доводит дело до конца. Оказывается внутри нее так глубоко, так сильно, так сладко, сминает своим ртом её губы. И Тоши просыпается в поту. Весь лоб у нее влажный, по виску бегут капли пота. Они же застывают на шее и ключицах. Грудь под тонкой тканью ночной юкаты поднимается и опадает, а между ног томительно ноет, и Тоши в бессилии бьет кулаком по подушке. Потом еще раз, и еще. Тихо, но как можно ожесточеннее, представляя, что на месте наволочки лицо Огненного демона.       Он мучает ее, точно проник острыми спицами глубоко в сознание. И от этого хочется рычать. Видимо вот такая она — любовь ёкаев, та самая, от которой не спрятаться, не убежать. Которая везде найдет и нагонит. Бесценный дар, и вечное проклятье рода.       Реального же Акуру-оу девушка старательно избегает. Да и он, надо признать, не ищет встречи с ней, еще ни разу не появлялся. Но Тоши всегда ходит с опаской, нервно озирается по сторонам. Это даже заметила её наставница Макото и, конечно же, поинтересовалась, все ли у её ученицы хорошо. Девушка лишь кивнула. С ней все хорошо. Это просто сознание играет в дурные игры. На самом деле, это гормоны, возраст юности. Наверное, это нормально и все обязательно пройдет. Тоши вновь и вновь пытается убедить себя в этом, но раз за разом, просыпаясь ночью и все так же ощущая его бесплотные объятия на своей коже.       Ей даже начинает приходить в голову, что она наверное стала просто зациклена на сексе? Может в этом все дело? Но только все это абсурд. Она не из рода потаскух и шлюх, раздвигающих ноги. Но и так жить нельзя. Это не только тело, это сознание, мозг. Это пугающая необходимость в нем. Ей просто необходимо вытравить его из своего сердца, своей души. Хотя бы просто не думать постоянно о том, что произошло, как повела себя, на что решилась. Тем более ведь знает, что ему нет до нее никакого дела. И никогда не будет, правы были сестрицы, когда над ней смеялись. А она — дура такая, все верила, все мечтала, грела свои грезы никого не слушая. И вот на душе её теперь так паршиво и тошно. И пора уже подавить в душе это гадливое чувство, которое все шепчет и шепчет ей об одном.       — Я чувствую себя паршиво, — говорит ей Юко, зажимая меж пальцами тонкую резную кисеру, когда Тоши стоит, подперев стену на том же месте, их теперь все более частых встреч. Трется своим плечом о её плечо. Вглядываясь в зарево заката. Девушка было поначалу даже боялась, что сестрица её непременно закатит глаза, осудит, может даже станет кричать осыпая ей порочными ругательствами блудницы, но вместе всего этого, та лишь одарила её печальным взглядом с жалостью.       — Ты много куришь.       — Ага, приходится. Это успокаивает.       И снова тишина. С Юко вообще оказывается легко молчать. С ней, в этой тишине комфортно и естественно. С другими девушками её возраста всегда надо говорить и обмениваться улыбками. Быть живой и искренней. Обсуждать простые человеческие вопросы. Вот только Тоши чувствует, что становится уже не такая, как меняется, все более разочаровываясь в своей судьбе и жизни без выбора, в этом месте. Еще чуть-чуть и станет такой же, как Акура-оу. Такой же отвратительной, ядовитой, циничной, невозможной.       — Хочешь? — вдруг вновь спрашивает её Юко, протягивая девушке дымящуюся кисеру. И та впервые не отказывается.       Тоши признаться никогда раньше не курила. Даже не пробовала. И горчащий дым табака сразу обжигает ей горло, попадает в носоглотку, заставляя девушку в момент начать заходится долгим, сухим кашлем, словно скребущим со стенок слизистой глотки весь пепел и весь смрад. Так, что у нее теперь дрожат губы и трясется рука.       — Ты совсем не умеешь курить, — заявляет Юко отбирая у брюнетки сигарету. — Учись. Это нравится многим мужчинам.       — Я не хочу так жить. — следует комментарий от Тоши, и Юко косит на нее глаза.       — Никто не хочет. Ни одна женщина не попадает сюда по своему выбору. Но поверь, это не самая худшая судьба.       Тоши открывает рот. Ей хочется что-то сказать, ответить откровенностью на откровенность, поделившись всем, что накопилось, но она не может. Самую ее большую и темную тайну Юко и так прознала сама. Поэтому девушка смыкает губы и снова смотрит на небо, давя затылком стену за спиной. Паршивый у них мир, ублюдочный. Продажный. Пора уже привыкнуть.       — А вообще, — вновь подает голос Юко, — у каждого своя истина. —И Тоши дергается, поворачивает голову, вперивает свои глаза в собеседницу.       — Акура-оу — скотина, — вдруг произносит девушка неожиданно для самой себя.       И Юко тихо хмыкает, затягиваясь горчащим дымом.       — Скотина, — подтверждает она. — И Коджи — скотина. Все они такие.       Теперь Тоши лишь жмет плечами. Наверное, скотина. Тем более, что даже не знает кто это, но и из вежливости сейчас не поинтересуется что случилось. Ей до других вообще нет никакого дела. Ей до мира нет никакого дела. Так эгоистично, так отвратительно. Замкнулась на себе, на своих проблемах. Это все Акура-оу. Въелся к ней под кожу, стал неотвратимой частью её мыслей и тела. Наверное, она теперь отравлена его присутствием на всю жизнь. И если раньше еще держалась, то после той ночи стало совсем худо.       — Хреново все это так. Нас, женщин, вечно тянет не на тех. Видать паршивая у нас натура. — тонкая улыбка скользит по её губам и Тоши едва давит такую же в ответ.       Все же с Юко легко. Удивительно легко и просто обнажать ей душу, говорить о том, что трогает и задевает, делиться переживаниями, когда другие бы стали осуждать. Поэтому Тоши и приходит сюда каждый вечер, прижимается спиной к шершавой стене, царапающей ей обнаженные участки кожи, и молчит, или говорит, или слушает. Юко её понимает. Девушка в этом уверена. Видимо у нее и у самой на душе так же.       — Я хочу сбежать отсюда — выдыхает Тоши так тихо и сокровенно. Делая глубокий вдох, обхватывая себя руками. Мнется с ноги на ногу, но голову так не и не поднимает. Почему-то боясь посмотреть сестрицу. Боясь её осуждения на это решение.       — Все хотят.       — Но я все равно сделаю это. Меня сожрет здесь комок этих чувств в груди. Мне так больно. Я не хочу новой встречи. — шепчет девушка, не поднимая глаз. — Еще немного и просто тресну. Я устала озираться. — Она замолкает, кусает нижнюю губу, практически до самой крови. И Юко видит алую каплю. А потом Тоши ощущает чужую руку на своем плече, такую теплую. Мягкую. Руку поддержки.       — Идем спать.        Но Тоши трясет головой отрицательно в ответ.       — Иди, я хочу еще побыть тут немного.       — Уверена?       — Да, — кивает Тоши, — иди, все хорошо.       Юко жует нижнюю губу съедая с нее алую краску, словно хочет открыть рот и что-то еще произнести, но только так этого не и делает. Она так и уходит молча, оставляя девушку одну. Даже более чем зная, что это была их последняя встреча, и возможно более не увидит её уже никогда.

***

      У Нобару нож порхает в ловких пальцах, когда она мелкими кубиками режет свежие овощи. Сталь блестящая, хорошо заточенная, знакомая, острая. И ручка у него красивая, рифлёная такая. Она сидит на невысокой подушке за кухонным столиком, поджав ноги в коленях под себя, смотрит каким-то пустым взглядом за полыхающими языками огня в очаге.       Копается в себе перебирая услышанное, слова Акуры словно до сих пор звучат у нее в голове. Нет, она конечно догадывалась, может и не знала, но чувствовала, что между ними будто появилась какая-то легкая связь, какое-то понимание. Но все равно никак не укладывается в голове, как вообще такое стало возможно. Он ведь никогда ни во что её не ставил, осыпал матами, причинял боль, даже убить пытался, а она… Нобару трясет головой, нет, это все ненормально. Её возникшее доверие к нему? Его симпатия? Неужели и так бывает? Нобару вдруг встряхивается. Да как она вообще ведет себя? О чем вообще смеет думать? Да она же права на это не имеет! И внутри у девушки все перекашивает.       Не надо. Не так. Не правильно. Все это слишком не разумно. Это дико.       Нобару сглатывает комок в горле, и тут же начинает нарезать батат. Жестко так, ожесточенно, до зычного стука металла о дерево доски положенной на стол, только чтобы не думать, чтобы вытравить все эти мысли, неуместные, ненужные, слишком острые и неясные даже для нее.       — Нобару? — знакомый голос прерывает её размышления и девушка вскидывает голову, тихо вздрагивая всем телом.       Томоэ…       Совесть ее разом поднимается глубоко в душе. Стыд перед этим мужчиной проникает под кожу, будит в ней что-то, будоражит. И девушка практически срывается с места вклиниваясь в его тело, заставляя Лиса на мгновение даже опешить. Обнимает его руками крепко, лицом в шею утыкается.       — Ты в порядке?       Ну вот, он уже за нее волнуется, беспокоится, а она? Такие естественные, здоровые эмоции. Нобару даже кажется, что вот-вот, еще немного и она станет для него совершенно негодной и даже гнилой. Акура ведь прав оказался, Нобару действительно всего Лису так и не рассказала, боится, что он осудит ее, оттолкнет. Молчит даже теперь. Копит, множит внутри себя недомолвки, хотя ведь прошлым днем сама ему практически поклялалась в откровенной честности. А может и нет в ней больше той девочки с пучком светлых волос на голове, приятной и слегка застенчивой? С той самой улыбкой на губах и вечной правдой на языке? Неужели поменялось все?       Она ведь всегда так старалась делать все правильно. Делила мир на черное и белое. Теперь же все вокруг нее становится намного более цветастым. И все больше мелькает в нем красного, такого ярко-алого, что больно режет глаза.       — Все хорошо, Томоэ. Все правда хорошо.        Нобару трясет свежевымытой головой, с все еще влажными прядями. Боги, она ведь все утро терла себя мочалкой с самым пахучим мылом на травах, терла да алого покраснения кожи, лишь бы Лис случайно не уловил вновь на ней знакомый ему запах Брата. У Нобару дрожат пальцы. И она вдруг с пугающим ужасом для себя осознает, как сильно боится сейчас поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза и увидеть в них отторжение. Но все же подчиняется внутреннему голову и с облегчением обнаруживает, что он смотрит на нее как прежде. Тепло, так невероятно тепло, что ей хочется потянуться вперед, схватить это тепло пальцами, крепко прижать к себе. Нобару вспыхивает. Зубы ее клацают о зубы и девушка зарывается носом в мужское кимоно.       — Я уже волнуюсь, — раздается откуда-то сверху, над самой ее макушкой. И Нобару неспешно поднимает голову, чтобы найти знакомые глаза.       — Не нужно, я не дам тебе для этого больше ни малейшего повода. Кожа у Лиса горячая, кровь циркулирует под ней быстро, бежит по венам. И Нобару сжимает его еще чуть сильнее, чем надо. Чувствуя, как легче дышится, проще живется, шире смотрится на мир рядом с ним. Так ведь и должно быть. В ее-то годы. И это невидимое давление словно исчезает с ее сердца. Нобару вновь утыкается лицом в его одежду, насквозь пропахнувшую им самим. А потом она ощущает чужие руки на своих плечах. Ладони широкие, теплые. Томоэ притягивает ее к своей груди, и она послушно приникает еще теснее и ближе, слышит, как гулко бьется его сердце. Горячее, молодое, сильное. И тут зачем-то вспоминает, как Акура так же прижимал её к себе, девушка сразу морщится на этом моменте и глубже ныряет носом в знакомое тепло.       И даже нечего здесь разбираться. Томоэ. Он самый. Он тот, кого она желает всем сердцем. Её первый мужчина в жизни. Её единственный. Он приютил её, дал опору, дал защиту, столько раз стиравший слезы с ее лица. Стоит помнить это с самого начала, и ни в коем случае не упускать момент, когда его губы смыкаются на ее губах. Ведь это такое сладкое, такое щемящее ощущение для нее.       Нобару непременно забудет все случившееся и услышанное от Акуры, забудет как страшный сон. Все его слова, все его поступки наводящие на лишнее и ненужные мысли. Бередящие сознание. Заставляющие думать о другом. Ведь у нее есть удивительный женский шанс самой построить свою судьбу, быть рядом с человеком, к которому питает самые искренние чувства, идти с ним рука об руку всю свою жизнь. И Нобару уже выбрала такого. И словно в подтверждение этого самой себе девушка чуть приподнимается на носочки, касается уголка мужского рта своими губами. Томоэ улыбается и лишь крепче сжимает ее. Так правильно. И Нобару это знает. Ее жизнь до него была слишком по грани, и сложилась бы лишь по чужой раскладке связей свахи и той тетушки приютившей ее. И она не лукавит. Нобару уже отлично все это осознала, всю наивность и пустоту присущую грезам девушки о счастье с мужем не знакомым ранее, в его чужой семье.