Незнакомцы

      Несколько дней кряду Акура ничем не занимается, лишь старается вести себя как обычно. Зубоскалит, пижонствует. Стремится казаться все тем же лихим и удалым. Вот только последние слова девчонки, долетевшие до его ушей, точно заползли в черепную коробку, поселившись там и точа, точа, давя изнутри теми самыми звуками. И Акура трясет головой, разгоняя их.       Да, у Нобару конечно есть повод, чтобы отшить его. Весомый, мощный, гранитный повод. Она хочет простой нормальной жизни, человеческой жизни. Хочет семью, теплый дом, хочет простого счастья, она ведь женщина и это закономерно. Так им положено, так надобно. А он, не иначе, как сущий дьявол в её глазах, способный лишь все разрушать, и ведь не тупой, прекрасно все понимает, сам сотворил эту пропасть. Акура сжимает и разжимает руку в кулак поднимая её перед собой, лежа на своей широкой кровати, чувствуя, как хрустят кости. Сжатие. Хруст. Разжатие. Хруст. Даже такое занятие всяко лучше, чем вновь и вновь пережевывание того, как она его практически послала. Причем так, словно явно у него научилась, хотя, может так оно и было.       Он тогда так долго смотрел на её удаляющуюся фигурку, словно все ждал иного ответа, иных слов, тех самых, которые так казались мужчине возможными. Словно Нобару вдруг вот-вот сейчас возьмет и к нему обернется, а потом сомкнет руки на его шее, молча прижмется грудью к груди, носом вновь уткнувшись ему куда-то в ключицу. Позволит себе эту человеческую слабость. Позволит ему стиснуть себя в крепких объятиях. И так бы хорошо, и спокойно ему тогда стало. Просто касаясь её, ощущая, как бьется чужое сердце, ничего больше не говоря и не делая. Только это. Секунды, минуты, часы. Чувствуя, впитывая, осязая себя рядом с ней.       Акура подсовывает руки под голову, вытягивает ноги и прикрывает золотые глаза. Ощущая себя, будто получил нож в спину, словно острая сталь прошла меж его лопаток. Зовет себя дураком, имбицилом, но и это не помогает. Да, он — дурак. Дурак, потому что влюбился, дурак, потому что позволил чувствам внутри себя взять верх, проникся к смертной, открылся, сломал сам себе хребет, стерев его в костное месиво. И получил наотмашь, причем по заслугам. Вот такая вот получилась закономерность. Неправильная, нехорошая, паскудная. Но, увы, история не признает сослагательного наклонения, не меняет его, не дает иных шансов и других раскладов.       И вся эта нервозность не принятия ситуации, словно чувствуется в каждом его резком движении. Когда он с зычным скрипом деревянных ножек о каменный пол, отодвигает кресло незамедлительно плюхаясь в него, удобно вскидыаая на стол ноги, затянутые в кованые сапоги с тяжелой подошвой. Выслушивая новых присягнувших ему на верность низших отродий. Мало их было в этот раз — лишь какая-то жалкая горстка неудачников и трусов. Влекомых лишь страхом, даже не уважением. И эти эмоции все нарастающие в нем снежным комом, давящие и давящие, распирающие изнутри, будто вот-вот и он взорвется. Заставляющие практически подскочив сорваться с места, растворившись в языках алого пламени, так даже и не дослушав речь бубнящего. Просто чтобы не думать. Отключиться от мира, от Лиса, от Нобару, от всей его жизни, текущей своим привычным руслом.       Он бредет неспешно по линии песчаного берега, сбегая далеко, к самым южным островам Японии. Облизывает темные губы и засовывает руки в карманы. Здесь, на берегу моря — селится невероятная чистота и покой. Песок перекатывается под подошвой, а самые мелкие горошинки щекочут кожу и уже забиваются меж пальцев, проникая и внутрь его грузных сапог. Поток воздуха ерошит длинные волосы, и Акура поправляет их ладонью. В этом месте человеческого мира всегда можно найти свою прелесть. Независимо от времени суток и периода года. Холода ненавистного здесь практически не бывает. Даже сейчас, никакой промозглый, дождливый ветер начинающейся осени, не бьет мужчину уже так привычно в лицо заставляя ежиться. И зимой море почти не замерзает, лишь немного индевеет, блестит на солнце замысловатыми узорами.       Акура гуляет так долгие часы, рассматривает своим острым зрением издали рыбаков на лодках, мочит ноги в воде сняв обувку. Он находит себе уютную бухту, спрятавшуюся меж крутых скал, подальше от всех прочих глаз. Добраться выходит туда не так просто. Нужно пройти через редкий лес по торной дороге, свернуть в небольшой залесок, продраться сквозь колючие кусты, посадив себе пару царапин, отвести несколько веток от глаз, потом подняться по скальной гряде, вынырнуть из травы и леса, соприкоснуться макушкой с небом, обойти несколько больших валунов по краю обрыва, где внизу плещется и гудит море, точит камни, просит дань, а потом спуститься по тропке с редкими сорняками, острыми камнями и пыльной землей. Глубина здесь большая, внизу — острые камни и тянущиеся с самого дна водоросли. Но зато здесь никого нет.        Акура опускается там прямо на горячую землю, греется, копается пальцами в песке, зарывается в него ладонями, кидает камни в море. Или просто лежит на спине, раскинув руки и ноги в стороны, чувствуя, как теплая вода бултыхается в его ушах, ощущая соль на лице и шее, смахивая капли и смотря на солнце. И так старается не думать, не анализировать, не возвращаться мыслями к тому, что снедает, тревожит, не дает покоя. Улавливает голоса детей на другом конце изгиба скалистого берега, и тут же поворачивает к ним голову, опускаясь локтем на подогнутое колено. Две девочки там собирают белые ракушки, складывая их невысокой горкой. Акура смотрит на всю эту жизнь вокруг и словно пробует примерить себя рядом с миром простых смертных. Рядом с тем миром, к которому она принадлежит по праву рода своего.       Ночь постепенно окутывает все вокруг плотным покрывалом, дарит глазам демона удивительное представление. И на самом берегу, все там же вдалеке у поселения на море, уже весело трещят костры, сияют во тьме, вторят плеску волн, звучит музыка, воздух разрезает мужской голос отражаясь от воды, звонкий, зычный, громкий. И Акура слышит, как человек тот поет о море, о воле, о ветре, о русалках и морских коньках. Слышит как человеческие девушки там смеются, кружатся, хватают друг друга за руки, танцуют вокруг пламени, отбрасывая на песок причудливые тени. И понимает, что все это некая традиция. Он сидит все так же тихо, наблюдает, не вмешивается, слушает подчиняясь ритму этой странной, морской музыке, отпуская что-то в своей душе. Старается хоть на мгновение потерять себя, позволяя себе увлечься и вот тогда одна из тех историй, так созвучная его душе, неумолимо врезается в память.       На одном из здешних южных побережий есть Плачущий камень. Гордо стоящий в воде в нескольких метрах от берега, выпирающий в самую высь, пузатый, наливной, обласканный солнцем, весь залепленный водорослями и ракушками. Акура слушает дальше и узнает, что прозвали его так, потому что верится, что когда-то здесь жила-была русалка. Она приплывала к нему, пряталась за его выступами и наблюдала за людьми, что часто бывали на том берегу. Веселились, купались, готовили рыбные снасти. Человеческая жизнь привлекала ту русалку. И однажды русалка заметила юношу. Он был симпатичным, с добрыми глазами и громким голосом. Часто со своими друзьями нырял со скалы, что нависала над заливом. Русалка скользила по камню руками, пряталась и пряталась, ласкала хвостом водоросли и наблюдала. Она влюбилась в паренька, что приходил на берег каждый летний день. А осенью он исчез. Она приплывала к камню и зимой, и весной, но лишь в первых числах месяца июня вновь увидела юношу. Он стал чуть старше, но доброту свою не растерял. И еще кое-что изменилось. Раньше на берегу голосили его друзья, а теперь он гулял с девушкой. Девушку русалка не рассматривала. То ли боялась, то ли плохо видно ее было, и не запомнила ничего, кроме ядреной черноты волос и белого платья. Он гулял с этой девушкой по берегу часами, разговаривал, поцеловал её там впервые, заставил рассмеяться. А русалка от увиденного после запрела и сникла. Но все равно приплывала к тому камню каждый день. Она смотрела, подглядывала, любовалась, запоминала движения и магию человеческой жизни. В одно из лет юноша не вернулся окончательно, а она все также продолжала плавать к тому камню, таиться в его тени. Та русалка умерла от тоски по любимому, истлела, словно больная проказой, превратилась в пену морскую. И с тех самых пор, когда дуют ветра, этот камень скулит и ропщет. Воет. И то плачет одинокая русалка, отдавшая свою любовь человеческому юноше, который никогда ее не знал.       Грустная история. Акура зачем-то опускает голову и прикрывает глаза. Нервничает, ощущая, как в груди что-то давит. Там, где сердце. Собирается в тугой комок. И бьет. Бьет. Чувствует себя на месте той русалкой из поверья, и, кажется страшно боится закончить, как она, сгинуть из-за вязкой тоски по смертной, этого едкого сплина под кожей, в душе и сердце, этой чуждой, этой надрывной боли. Интересно, если бы Нобару сейчас была с ним и увидела все это, то что бы подумала? Что бы сказала? Ей бы понравилось? Она ведь уже ходила с Лисом к людям на какой-то праздник, и такая красивая тогда была. Очень. Тонкая, изящная. Изумительная. Странные мысли, воспоминания. Но только ругать себя за них не хочется. Он ведь действительно влюблен, и хоть сейчас под звездами на берегу моря, в своем одиночестве, не так страшно это излагать самому себе. Он влюблен. И пусть безответно. Пусть единолично.       И снова запах волн. Вкус соли на языке. Все таки в этом человеческом празднике, в этом чествование моря есть какая-то первобытная истая сила. Какая-то простота и естественность. Здесь лишь по желанию пляшут тени на песке, фигуры вырастают вокруг костра. Мужчины кружат своих девушек. Акура видит, как один из них целует свою спутницу, жадно, горячо, в самые губы, сливаясь с ней телами в единый образ. И сердце демона бьется чаще о грудную клеть, звенит набатом от этой картины. И внутри горит, распирает такое острое, отчаянное, такое ярое желание, чтобы Нобару в этот момент была рядом с ним. Не с Лисом, а с ним. Чтобы обнимала его своими тонкими руками, снова повисла на его шее, опутывала ногами его бедра. А он бы ощущал вкус и сладость ее мягких губ.       Громкие мужские голоса и девичий звонкий смех наполняют берег, когда Акура обхватывает себя руками, смотрит все так же вдаль, чувствуя, как ночной соленый ветер сушит кожу и волосы. Слушает, как где-то там кричит молодежь, как где-то там разговаривают взрослые, веселятся дети, как где-то там поет бард из сказок, как где-то там искры летят от костра. Где-то там — настоящая жизнь, а он здесь. В своем одиночестве. И в груди что-то так неприятно скребет, ударяя под ребра.       А потом все постепенно затихает, люди расходятся, держатся своими парами, когда он все также остается сидеть недвижной фигурой, улавливая золотыми глазами уже первые лучи восходящего солнца, красящие темное небо в лиловые, синие, кораловые цвета. Чувствуя, как потихоньку начинает клонить тело в сон. Но вот только возвращаться обратно он пока еще не намерен. Мужчина поднимается на ноги и просто бредет дальше вдоль песчаного берега, чуть отступая от скалистого утеса, углубляясь в редкий полулесок. Скрывать свою фигуру сейчас ему не будет лишней надобности, но даже так, лишних глаз он ловить на себе не хочет.       Он подходит к раскидистому, величественному дубу, находящемуся не так далеко от того места, где еще пару часов назад восхваляли силу моря люди. Ветки его пронзают небо, крона колышется, будто говорит с кем-то, корни уходят глубоко в землю. Массивные, крупные, мощные — они кусают почву, пьют из нее сок жизни. Старое дерево, древний дуб, что наверняка несет в себе какую-то силу. Акура щурит глаза и замечат, что к его стволу прибиты монетки — медяки поблескивают в сгущающихся сумерках и отсветах то тут, то там уже догорающих факелов.       Наверное, и та деревушка, находящая здесь на высоком обрыве, своим названием обязана именно этому дубу. Акура застывает перед ним, протягивает руку, проводит пальцами по потускневшим и затертым монетам. Они овивают кору словно кольца кольчуги. И их так много. Как будто это насаждение неизвестного, каменного растения. Демон не торопится, изучает глазами увиденное, чуть голову склоняя на бок. И вот тогда это происходит. Из зарослей низкорослого кустарника, едва держась на подогнутых ногах, в нескольких шагах от него, на землю вываливается фигура незнакомой человеческой девушки. И тут же оседает на колени, неестественно горбится. Дышит тяжело, сопит.       Акура недовольно поджимает темные губы, тут же поворачивая в её сторону голову. Хмурится. Явно не горя желанием делить с кем-либо сейчас свое одиночество. Должно быть она будет одной из местных, из тех девиц, кружащих тут почти до самого утра.       — Помогите, — голос у нее тихий, будто сломленный, и голову она не поднимает. Воздух сипло, часто и со свистом выходит из её рта. При каждом малейшем движении лицо незнакомки кривится. А ладонь одной руки остается прижата к животу. — Помогите, пожалуйста.       Акуре даже кажется, что девушка эта верно и не осознает, о чем и кого просит. Хотя, в сущности, ему сейчас на это как-то плевать. Он лишь смотрит безразлично на эту загнанную, измученную женщину. И тут вдруг подмечает, что лицо её изуродовано карминовыми полосами, и будто ткань её пестрой юкаты скрывает на теле свежую кровь и увечья тела. И двигаться ей больно. А рукой она все не отрывается от живота. От низа живота.       Глаза демона расширяются. Он впивается взглядом в сломленную фигуру, и действительно видит местами разодранную в клочья одежду, следы от когтей и зубов на шее, пятна удушья, глубокую рваную рану в пледлечье. И еще что-то пустое, такое падшее в ее глазах. И в один миг ему становится все понятно.       — Что? Все таки танцы не спасают деревню от нападок ёкаев, да? Хоть Вы и просите Богов о защите. — Произносит он тихо, опускаясь рядом с ней на подогнутое колено, сейчас сидящей на земле.       Незнакомка поднимает на него глаза. И он видит, как эта женщина силится не разрыдаться. Как продолжает судорожно и часто дышать. Как губы у нее трясутся. И только сейчас Акура понимает, как она растерзана, раздавлена, забита. И лишь каким-то чудом, силой воли и духа сдерживает истые слезы, так рьяно цепляясь за последние остатки жизни в своем теле. Её даже не страшит его внешность, сама собой кричащая о том, что перед ней сейчас стоит бездушный демон совсем иного мира.       И мысли в голове в его такие странные, чуждые, непривычные. Раньше Акура никогда особо не задумывался о силе причиняемой боли. И всегда заслуженно считал себя еще тем монстром. Наслаждался жестокостью. Ему нравилось видеть, как при последнем взмахе меча, жертва его всегда нервно дергалась. Ему нравилось бить, ломать хребты, выбивать зубы, резать чужую плоть. Он всегда получал от этого моральное удовлетворение. И никогда в своей жизни не задавался вопросами нравственности. Никогда не думал, что вот это хорошо, а вот это плохо. Примитивно, конечно, звучит, зато суть и смысл ясны. Но сегодня, сейчас, это почему-то так режет по глазам. И мужчина с удивлением для себя обнаруживает, что оказывается может быть гораздо более человечнее, чем думает сам. Акура зачем-то вспоминает Нобару, и под ложечкой начинает неприятно сосать.       А девушка такая тонкая, все всхлипывает. Плечи ее поникают, и голову она опускает. Ее длинные светлые волосы падают ей на лицо. Акура моргает, хмурится. Ему не нравятся те ассоциации, что рождаются в сознании. Сейчас, всхлипывающая, дрожащая, на грани рвущей истерики незнакомка, с такими же волосами, такая же молодая, хрупкая и при таком сумрачном освещении, эта девушка видится ему так похожей на его Нобару. И Акуре совсем не нравится так думать. А девушка вдруг еще и голову вновь к нему поднимает, смотрит прямо на мужчину. Жалостливо так, просительно. И эти глаза, мать вашу, эти глаза. Зеленого, тоже такого глубокого зеленого цвета. Словно, если бы у Нобару была сестра, то ей бы могла оказаться непременно она.       Акура сглатывает, трясет головой. Нет, с ним творится какая-то хуйня. И сейчас он может думать лишь так, грубо, матерно. Ведь иного у него просто не остается. Мужчина чувствует, как начинает злиться, смакует маты на языке. Эта девка Лиса сотворила с ним что-то ненормальное, такое дикое, что у него грудь вздымается и опадает, потому что не хватает воздуха. Пролезла ему в самое сердце, самый мозг, заставляет думать, мыслить неправильно. Анализировать на иной манер.       Акура смотрит на эту незнакомку мгновение, а потом протягивает руку и простым, легким движением притягивает ее к себе, утыкается подбородком в ее макушку. И слышит, как девушку эту одолевают слезы. Горячие, соленые, горькие. Она плачет вцепившись в него ослабшей здоровой рукой, с дрожащим, изувеченным телом, а он клинок свой стальной уже достает, зажимая его в ладони. Лучше добить, что бы не мучалась. Решая поступить так, как ему кажется будет разумнее всего. Ведь даже если он оставит сейчас её умирать своей тихой смертью от всех этих ран и потери пролитой крови, то существо сотворившее с ней все это, непременно за своей беглянкой вернется, заберет себе последние минуты угасающей жизни.       Острие стали легко проникает ей промеж ребер в самое сердце, голова девушки запрокидывается, и все тело безвольно повисает. Она умирает не проронив ни единого слова. А у Акуры руки впервые трясутся после убийства, по горлу ползет что-то склизкое и неприятное. И мужчина чувствует, как в груди его встает ком, нарастает и давит, грозя порвать кости, мышцы и кожу. Тронулся, мать вашу. Тронулся. Он чокнется с ней, точно сойдет с ума. Это ведь не Нобару. Это была не она. Это не может быть она. Но сердце ухает вниз. Так пафосно и помпезно. Как в дурацких женских книжках. Но так ощутимо. До боли за грудиной. А ведь он и не знал, что то место у него может так болеть.