Эти классные игры.

Тихонько, по миллиметру, Егор отвел ту руку, в которую уткнулся носом мальчик, и, стараясь не морщиться от ломоты во всех мышцах, поднялся вместе с Сонькой. Девочку он сразу определил на постель. Кроха недовольно повозила ручками, но, обняв подушку, расслабилась и продолжила спать. А с Мишкой что делать? Мужчина был уверен, что стоит только попробовать поднять пацана, тот сразу проснется. Этого не хотелось — дети и так уснули очень поздно, а, учитывая сегодняшний визит в больницу к маме… Егор осторожно вышел из комнаты и, захватив со своей кровати одеяло и подушку, вернулся в детскую. На то, чтобы удобнее устроить мальчика, ушло гораздо больше времени, чем Булаткин мог себе представить, но все-таки получилось, не разбудив, и он мог бы этим гордиться. Мог, но не получалось. Это из-за его идиотизма и неумения держать себя в руках все происходит. И виноват Егор не только перед Решетовой, но и перед Мишей с Соней. Мужчине хотелось надеяться, что все ещё можно исправить, только вот не был он в этом уверен. Потому что сам понимал — не заслужил. Что он им дал? Сомнительную честь матери считаться замужней женщиной и присмотр за детьми на пару часов в сутки? Даже не смешно… Алина же не просто показала, что такое нормальная семья, а позволила стать одним из них. А за это он отплатил тем, что сначала напугал до неспособности уснуть, а потом довел до больничной койки. Егор поморщился от отвращения к самому себе. Прав был вчера Артур, когда сказал, что Алина заслуживает лучшего. Хотя, нет, и он не прав — самого лучшего. И он, Егор Булаткин, вряд ли может таковым считаться. Даже если очень сильно постарается, не дотянет он до этой планки. Только и в стороне остаться не сможет, это уже понятно. Ему было плевать, что и как связывало раньше Алину и Мирзоева. В любом случае, сейчас она только с ним, Егором, и он понимал, что не сможет без них. Ни без неё, ни без детей. Какая разница, кто и от кого их родил, если будет нужно, докажет любому — они его дети. Эта мысль сразу напомнила о пропущенной вчера встрече в департаменте. Теперь эта зараза-инспекторша с них живых не слезет, утверждая, что это свидетельство халатного отношения к вопросу усыновления. Сварив себе настолько крепкий кофе, что перед тем, как глотать, его неплохо было бы сначала прожевать, мужчина задумался, что делать дальше. То, что Алина захочет развода, это само собой разумеется. И как ни тяжело сознавать, но она имеет на это полное право. Только вот сдаваться просто так Егор не собирался. Сколько там у него времени — два месяца? Значит, нужно за это время доказать, что он может быть не только ревнивой самолюбивой сволочью, но и нормальным мужем и отцом. Увы, но, при всем старании, до идеального он точно не дотянет, нужно трезво оценивать свои силы… Понимая, что не может усидеть на месте, Егор прошел в спортзал. Вроде, здесь не было Алининых личных вещей, но, как и любая комната в этом доме, она казалась пропитанной её присутствием. Мужчина взял в руки смешные штуковины, похожие на миниатюрные факелы. Булавы. Несколько дней назад он уговорил Алину показать, что с ними делать, потому что не понимал, куда можно приспособить эти хрупкие снаряды. И она показала. Так показала, что у него дыхание перехватило. Конечно, до уровня чемпионата чего бы то ни было, она не дотягивала, но для почти тридцатилетней женщины его жена обладала феноменальной растяжкой и пластикой. В этом и разница между ними. Алина извернется, согнется под любым углом, только бы не сломаться, а он, как медведь, прет напролом. Снова захотелось побиться обо что-нибудь дурной головой, и останавливало только понимание — мозгов-то от этого не прибавится… От нехорошего направления мыслей мужчину отвлек приход домработницы. Пожилая женщина одарила взглядом, от которого он должен был самовоспламениться и осесть на полу меленькой кучкой пепла. — Доброе утро, Алевтина Эдуардовна. — Здравствуйте, — прошипела она в ответ таким тоном, что даже не нужно было переводить, и так понятно — чтоб ты собственным языком подавился! Н-да, а ведь это ещё никто не знает, из-за чего Егор на Алину наорал… В том, что она никому ничего не сказала, мужчина был уверен. Едва ли не единственное, в чем они сходились — проблемы, касающиеся двоих, должны решаться ими самими, без привлечения посторонних. — Как она? — домработница все-таки не выдержала и подала голос, а Егор в который раз за последние сутки почувствовал себя эгоистичной скотиной. Алина дорога не только ему, но и многим окружающим. И они тоже переживают за неё. Хорошо, если Ева вчера успокоила пожилую женщину, а если нет? — С ней будет все хорошо, — Булаткин опустил глаза в чашку, на дне которой был такой слой гущи, на котором можно не только гадать, но и что-нибудь посадить. — Несколько недель проведет в больнице. К счастью, ничего особо страшного. Алевтина Эдуардовна ничего не сказала, но это и не было нужно — достаточно взглянуть на пальцы, которые, наконец, перестали судорожно сжимать ручку сумки. — Все проблемы у моей ласточки от вас, мужиков, — совершенно неуважительно пробормотала женщина, даже не думая понижать голос. И что он на это мог ответить? Разве что только подтвердить. Алине, действительно, катастрофически не везло в этом плане. Сначала "заботливый" дядюшка, не пожалевший племянницу и продавший её тому, кто цену побольше заплатил, потом садист-муж, теперь он сам… — Что молчите?! Она же хорошая! — Хорошая, — кивнул Егор. — Что ж у вам, мужиков, за любовь такая, с кулаками?.. Ведь видно же, что вы её любите, — почти агрессивно закончила домработница, пристально глядя ему в глаза. — Я никогда её не бил, и никому этого делать не позволю, — на это обвинение Булаткин хоть и разозлился, но не стал одергивать женщину. — Вы ведь работаете у неё уже не первый год? — Уже десять лет, пришла к ней, когда Алиночке было девятнадцать, — Алевтина Эдуардовна отвернулась, занявшись приготовлением завтрака для детей. А вот Егор сразу сделал стойку. Почему-то раньше ему не приходило в голову расспросить прислугу. Да и не сказала бы она… — То, что Муромов бил её, я уже знаю. За что? Женщина сначала делала вид, что не слышит, увлеченно нарезая овощи, но потом все-таки не выдержала: — А разве всем нужна причина? — говорила она очень тихо, потому пришлось напрягаться, чтобы разобрать слова. — Злился на то, что она так и не смогла его полюбить. А он ею одержим был, чтоб на этом ироде черти в аду воду возили! Она же была его младше намного, всегда называла только по имени-отчеству и замкнутая очень, — женщина отчетливо шмыгнула носом, но сделала вид, что это все от лука, хотя тот лежал далеко и совершенно целый. — Если бы не Алиночка, я бы отсюда давно уже ушла, не могла её одну в этом гадюшнике оставить. — Спасибо… — перед глазами, как наяву, встала высокая тоненькая бледная девочка, которую против воли втянули во все это дерьмо. — Было бы за что, — похоже, на Алевтину Эдуардовну напала словоохотливость, и Егор, по понятной причине, был совершенно не против. — Она помогла моему сыну и с работой, и с жильем. Я же тут работаю не потому, что денег не хватает. Ей бы мужа нормального, только вот попадается все… — она не стала договаривать, но окончание фразы было и так понятно. — Алевтина Эдуардовна, я понимаю ваше возмущение, но давайте без оскорблений, — Егор не был снобом, но определенную дистанцию держать все-таки нужно, хотя, положа руку на сердце… — Это не оскорбление, а констатация, — упрямо дернула плечом женщина, но замолчала. И все же, когда Булаткин, поняв, что больше ему тут, кроме новой порции помоев в свой адрес, ничего не светит, собрался уходить, он не выдержала: — Вы к ней поедете сегодня? — Да, сейчас дети встанут, и к одиннадцати будем у неё. Что вы хотели? — Я соберу ей вкусного, — домработница засуетилась, чтобы, не дай Бог, не опоздать и успеть приготовить что-нибудь эдакое для своей ласточки. — Отвезете? — женщина почти умоляюще посмотрела на него, готовая просить, если Егор откажет. — Я-то возьму, только не знаю, что ей можно, — немного растерялся мужчина. Он слабо представлял, чем сейчас кормить Алину. — Она же после операции, наверное, там какое-то особое питание… — Ой, я не подумала… Егору было невыносимо видеть, как из-за его глупости мучается ещё один близкий ей человек, потому, не дав себе времени ещё раз подумать, предложил: — Места в машине много. Если хотите, едемте с нами, сами у врачей спросите. — А можно? — женщина сразу подобралась, немного настороженно глядя на него. — Можно. Пойду детей подниму, сейчас покушают, и будем выезжать. Алевтина Эдуардовна, забыв о сжимаемом в руках полотенце, пристально смотрела вслед поднимающемуся по лестнице мужчине, и тихо-тихо пробормотала: — Может, ещё и не совсем пропащий… ******** — Сонь, не нужно брать с собой крысу. С ней все равно не пустят в больницу, — Егор уже несколько минут терпеливо объяснял девочке, почему Ириске не будут рады в отделении, но ребенок упорно тянул грызуна за пухлую тушку. Зверек испуганно попискивал и пытался вцепиться передними лапками в прутья клетки, тараща красноватые глазки, при виде которых мужчина непроизвольно передергивался. Ну, не любил он этих тварей… Но Соня была истинной дочерью своей матери — кого угодно достанет, не психологически, так физически. Крыса, видимо, поняла безуспешность попыток спасти от маленькой хозяйки и прутья все-таки отпустила. Девочка, похоже, слишком сильно сжала зверька, потому Ириска, извернувшись, цапнула кроху за палец. Та от неожиданности разжала ладошки, отпуская придавленное животное, и ошеломленно посмотрела на выступившие на белой коже кровавые капли. — Вот черт! — Егор подхватил ребенка на руки и усадил на стол, чтобы можно было рассмотреть повреждения. Ранка было, вроде, неглубокой, но кто его знает… — Алевтина Эдуардовна! От его вопля подпрыгнула не только домработница, суетящаяся на кухне, но и заныкавшаяся под кроватью Ириска. — Что такое? — немного запыхавшаяся пожилая женщина появилась очень быстро. Ещё бы, так орать… — Нас тут крыса покусала, что делать? — Егор знал, как оказывать помощь при огнестрельных и ножевых ранениях, мог провести сердечно-легочную реанимацию, но что делать с ребенком, от вида слез которого на душе кошки скребут, не представлял. — Показывайте, — женщина слегка оттолкнула его, пытаясь рассмотреть повреждение. — Крыса-то домашняя и точно не бешенная, но все равно нужно показаться врачу, — авторитетно заявила она, пытаясь успокоить зашмыгавшую носом девчушку. — Мало ли, что у неё там за зараза на зубах… — Ясно. Собирайтесь, там сразу и покажем, — Булаткил Сонькуу на плечо, не собираясь выпускать ребенка из поля зрения. — Миш, ты где? — Я тут, — мальчик уже сидел внизу, настороженный и пытающийся скрыть нервную дрожь. — Все готовы? — Даже Ириска что-то пискнула из-под кровати, не то, что людское население дома. — Тогда грузимся и поехали. Добрались они без приключений, а вот на парковке, когда Егор дозвонился до друга, чтобы узнать, где их черти носят, стало понятно — команда потеряла двух членов. То ли от перенапряжения, то ли просто подошел такой срок, но Еву поутру свалил жесточайший приступ токсикоза, и теперь девушка, порыкивая между приступами тошноты на бестолково суетящегося рядом мужа, не могла оторваться от обнимашек с унитазом. — Сам понимаешь, я от неё сейчас не отойду, — Денис был мрачен и немного напуган. Такого раньше не было — да, пару дней чуток потошнило, ну, периодически немного кружилась голова, но чтобы так… — Понимаю, — Егор его, действительно, прекрасно понимал. Если бы не их с Алиной ссора и перепуганные дети дома, фиг бы он оставил её одну в больнице! — Выздоравливайте, мы от вас привет передадим. Но попасть сразу в реанимацию они не смогли — продолжался врачебный обход. А если учесть, что туда вообще-то заходить никому, кроме медработников, нельзя, то вся компашка решила пока не светиться и отправилась в приемный покой, показывать Сонькино ранение. — Извините, это не детская больница, мы принимаем только взрослое население, — фельдшер, лениво перелистывающая какую-то немного замусоленную тетрадку, была непреклонна. — Нам очень нужно, — Егор прекрасно знал, что их примут, просто цену набивают, и его это жутко злило. Ладно бы его так мурыжили, но ребенка?! — Ну, даже не знаю… — дело сдвинулось с мертвой токи, когда женщина увидела купюру, которая словно сама собой появилась на обложке той самой тетрадки. — Ладно, все равно сейчас пациентов нет, так уж и быть, посмотрю, — с видом, словно делает им огромное одолжение, фельдшерица кивнула Соньке в смотровой кабинет. Но девочка мертвой хваткой вцепилась в шею Егору, намекая, что одна она никуда не пойдет. — Я с вами, — Булаткин, так и не спускавший ребенка с рук, с тех пор, как вышел из машины, уселся на кушетку, застеленную клеенкой грязно-коричневого цвета. — Как нас зовут? — засюсюкала медицинская дама, разматывая бинт, которым Алевтина Эдуардовна щедро прикрыла ранку. — Её зовут Соня, — ответил Егор, зорко следя, чтобы девчушке не причинили ненужной боли. Кроха сидела смирно, тоже с любопытством наблюдая за сноровистыми движениями медработницы. Больно уже не было, да и взрослые девочки не плачут от какой-то царапины, потому она, поджав губки и нахмурив бровки, ждала, что же сделают дальше. — А почему мы сами не говорим? — женщина теперь не столько пыталась наладить контакт с ребенком, сколько строила глазки папе. Но тому было глубоко пофигу на её старания. — Девушка, это имеет какое-то отношение к укусу? — не выдержал Егор, почувствовав, как Соня непроизвольно задержала дыхание, когда цепкие пальцы фельдшера прощупывали область возле ранки. — Ну, не хотите, как хотите, — обиделась женщина. — Откуда ранка? — Домашняя крыса укусила. — Она не бешеная? — женщина и сама отшатнулась, словно они сами могли кинуться и покусать. — Нет. Её просто придавили, — терпеливо объяснил Егор, уговаривая себя не злиться. Все-таки, он не медик, одно дело какая-нибудь рана на себе — заживет, как на собаке, но здоровьем детей рисковать не собирался. Дальше дело пошло гораздо быстрее, видимо, фельдшерица перестала пытаться произвести впечатление на родителя и сосредоточилась на непосредственной деятельности. — Все, — она быстро наложила повязку на пострадавший пальчик. — Будете промывать трижды в день и менять повязку. Как только заметите, что корочка на ранке подсохла, и воспаления нет, можно уже не бинтовать. И уточните насчет прививок. — Спасибо, — Егор поднялся и кивнул ждущим их в коридоре Алевтине Эдуардовне и Мишутке. Так, самая неприятная часть позади, осталась самая сложная… Как ни странно, едва очнувшись после наркоза, Алина прекрасно понимала, где она находится, и что произошло. Девушка помнила и момент сметания машиной ограждения, и короткое, страшное падение. От удара об асфальт вылетело лобовое стекло, но и тут повезло — подушки безопасности не только существенно смягчили удар, но и защитили от осколков. А вот дальше она помнила урывками. Гудение и мелкое противное дрожание металла, который пришлось распиливать, чтобы извлечь её из машины. Алина даже в таком состоянии понимала — лучше не шевелиться, мало ли, какие там внутренние повреждения. Да и стекло, запутавшееся в волосах и при малейшем движении падающее на плечи, тоже не особо располагало к ерзанию. Странно, но особой боли она тогда не ощущала. Может последствия стресса, а может, постоянно вертящиеся мысли — что будет с детьми, если она не выживет? И Егор, он ведь может сесть за руль и оказаться в такой же ситуации, как она сама… Сознание то затуманивалось, то снова прояснялось, и единственное, в чем она была уверена — ребра снова сломаны. Слишком уж знакомые ощущения. А потом черный провал. Чьи-то маячащие над ней лица, из которых она почему-то зацепилась взглядом за Еву. Учитывая, что подруга за несколько сотен километров, наверное, повреждения намного сильнее, и теперь появились галлюцинации. Но Романовская казалась такой реальной. Она теребила её за руку и что-то спрашивала, а у Алины все мысли были о Соне и Мише. Что с ними будет, если она не выживет? И именно тогда Решетова поняла, что сделает все возможное, чтобы снова быть со своей семьей. Алина пыталась сказать, чтобы Ева успокоила детей, но губы практически не слушались, они казались чужими, а язык настолько неповоротливым, что не мог произнести элементарного. Но все же, получилось выдавить из себя их имена, и Романовская кивнула, давай понять, что все сделает. Голова болела все сильнее, Алину начало тошнить, и девушка, наконец, полностью потеряла сознание.