Наша тайна , продолжение

— Привет, дочка, — говорит он, и его взгляд блуждает по мне, как бы проверяя, всё ли со мной в порядке, или ища во мне какие-нибудь изменения. — Привет, пап, — говорю я, подмечая, что его лицо бледное и с синяками под глазами, будто он не только не сомкнул глаза за ночь, но и даже не прилёг. Мне кажется, что обстановка в комнате накаляется. Как будто все присутствующие знают какую-то тайну, и не хотят меня в нее посвящать. Какое-то время все стоят, молчат и переглядываются. Я медленно встаю со стула. Меня начинают одолевать не самые лучшие мысли. Я обвожу всех взглядом и просто холодею от своих предположений. — В чём дело? — нервно спрашиваю я у всех присутствующих, заново обводя всех взглядом. Ответом мне служит звенящая тишина, кажется, что еще немного, и воздух между нами потрескается. — Папа, Крис, Ден, — я зову каждого по очереди с немым вопросом в глазах. — Да в чём дело? — потеряв терпение, уже повышаю голос на самых близких и дорогих мне людей. — Милая, у нас для тебя сюрприз, — раздается взволнованный и нервозный голос мамы у меня из-за спины. — Сюрприз, — тупо и недоверчиво повторяю я слово, как бы пробуя его на вкус. — Сюрприз, -вновь повторяю я, смотря по очереди на всех присутствующих людей в комнате. Все нервы в моем теле напряжены до предела. Я просто кожей ощущаю, что-то не так, что здесь и сейчас что-то происходит? Все присутствующие здесь это знают и не спешат принимать меня в свой клуб заговорщиков. По моей коже бежит просто табун мурашек. Я уже чувствую наступление небольшой паники, просто готовой в последствии поглотить меня. Какое это неприятное чувство — неизвестность. Хуже, наверное, только потом является известность, от которой рвёт крышу. Так и не дождавшись, когда я повернусь к матери, она обходит меня и махает перед самым носом цветными бумажками. Я просто стою и хлопаю ресницами, пытаясь въехать, что это и есть сюрприз. А ведь я точно знаю, что ожидала другого. — Два билета в Турцию, — а затем следует её радостный вопль, а я всё так же продолжаю тупо хлопать ресницами. Мама, всегда отдохнувшая и свежая, сейчас напоминает мне женщину, пол дня проездившую в электричках, которую потом заставляют ещё и улыбаться. В придачу ко всему я знаю, что она почти не пользуется косметикой, а сейчас смотрю на нее и понимаю, что её лицо просто полностью нарисовано, что единственное она не смогла замаскировать, так это покрасневшие глаза. — Какая Турция? А твоя работа? А моя учеба? С чего такая спешка? — я понимаю, что ничего не понимаю, и, кажется, мой мозг начинает закипать, и в придачу ко всему ощущаю какой-то сушняк и подступающую слабость. — Ну… На работе я договорилась, а вас закроют на карантин, а путевки горящие и всё включено, всё оплачено, столько процедур. Времени совсем нет и… — она начинает быстро и бессвязно тараторить и мельтешить перед глазами. Я всё равно ничего не понимаю. Я поднимаю руки вверх, прося ее замолчать: — Мам, если кто и должен отдохнуть, так это Крис, он столько работает и ни разу не был в отпуске, да и я свалилась на него, как снег на голову, он столько делает для меня, это он заслуживает Турцию, а не я, — я заканчиваю свою небольшую речь и смотрю на брата, его и без того бледноватое лицо бледнеет ещё больше. Он опускает глаза вниз, как будто ему трудно выдержать мой взгляд. Странно, раньше я такого за ним не замечала, он всегда и всему смотрит прямо в глаза и ничего не боится, в отличие от меня, это я закрываюсь от правды и могу закрыться от проблемы, как делаю это сейчас. Все признаки того, что я и Крис переступили сегодня ночью запретную черту, так сказать, на лицо. Я не знаю, почему мы это сделали, как мы до этого дошли, я даже не помню вчерашние полдня, но назад время не отмотаешь и ничего не вернёшь. Наверное, это страх, и я прячу голову в песок, как страус, а когда осознаю, то выну ее или закопаюсь в него полностью. Или я просто не осознала того, что произошло, так сказать, не оценила масштаб трагедии. Здесь жуткий стыд и страх обрушился на меня, напоминая ощущение, будто на меня опрокинули ведро холодной воды, а вдруг они все знают. Нет, ведь сама это только поняла, а как они все это могут узнать вперёд меня? Бред, просто бред, мне надо обо всём подумать. «Нет, нет, нет, никто ничего не знает», — повторяю про себя как мантру, а из-за всех этих мыслей мне становится страшно смотреть им в глаза. Моя голова перестала кипеть и начала просто раскалываться и какая-то слабость стала просто подкашивать ноги. Я устало плюхаюсь на рядом стоящий стул, только сейчас понимая, что все так и стоят в одних и тех позах, никто не садится, не наливает чай, вообще не ведут себя как обычно. Все будто чего-то ждут, или мне кажется? Они продолжает стоять и нервно переглядываться. Все напряжены, словно ждут сигнала невидимого будильника, после которого, сломя голову, убегут из дома. Тут меня осеняет, и я задаю вопрос, который должна была задать первый: — А папа почему не может поехать вместе с тобой? Мама на секунду задумывается, как бы размышляя, стоит ли говорить. Наконец я слышу… — Камила, папу временно перевели месяц назад и он сейчас является начальником Криса и поэтому никто из них не может поехать. Они сейчас работают над очень важным делом и отпуск им пока не светит, — сдержанно удовлетворяет моё любопытство мама, приоткрывая тем самым немного завесу тайны, но я этого пока не знаю. — А ты, значит, знаешь, что это за важное дело? Вот так всегда, мне никто никогда ничего не рассказывает. Такое чувство, что вы пытаетесь спрятать меня от этого мира, но знаете, у вас ничего не получится: я в нём живу и когда-нибудь окажусь в самой гуще событий, а вы, я так понимаю, всё равно все промолчите как сейчас, — выдаю я свою гневную речь, сама не зная, как близка к истине. После этих слов брат резко дергает головой назад и глубоко вдыхает, его взгляд нервно бегает по всем присутствующим, а у меня складывается впечатление, что ему не хватает воздуха, и он задыхается одновременно. — Нет, не знаю, — говорит мне она, но, мне кажется, или она врет или по крайне мере что-то не договаривает. Затем ненадолго наступает тишина, которую прерываю я: — Охренеть, — я вскакиваю со стула так быстро, что у меня темнеет в глазах. — Я вообще являюсь частью этой семьи. Отец стал твоим начальником, а ты молчишь, — я ору, и эта истерика предназначается Крису. Он смотрит на меня, потом на отца, типа говоря ему: «Ну вот видишь, я же говорил, что так будет». — Камила, ты же знаешь, я не рассказываю о своей работе. Я волнуюсь за тех, кого люблю, и тебе не нужно знать обо всей этой гря… Договорить ему я не даю, подняв руку вверх, мне становится жутко обидно: у них есть тайны, и меня в них посвятить нельзя, про повышение рассказать нельзя, ничего нельзя, на глаза наворачиваются слезы. Я чувствую себя лишней в этой семье, даже Ден посвящен в эти тайны, а я нет. И я уже не против Турции, а за неё всеми руками и ногами, и больше того мне хочется уехать и не возвращаться. Что бы ещё не показывать им слезы, я чуть ли не бегом несусь из кухни и начинаю паковать чемодан всем тем, что попадет под руку. Мое настроение укатилось ниже плинтуса и вряд ли в ближайшие дни поднимется, но меня упорно не покидает ощущение, что эта внезапная поездка не случайна. Я забываю о своих синяках и о том, что проснулась в комнате Криса, так как вся эта ситуация отходит на второй план, и еще в придачу ко всему откуда-то возникает очень неприятное ощущение, что меня предали. Через некоторое время я перестаю кипеть, и чтобы окончательно успокоится сажусь на кровать и глубоко вдыхаю и выдыхаю, именно в такой позе меня и находит брат.