My sweet prince

Всю обратную дорогу до отеля Луи чувствовал какое-то странное оцепенение. Таксист говорил ему что-то, жалуясь то на водителей, то на пешеходов, но парень настолько погрузился в себя, что даже не вспомнил бы, на каком именно языке звучали эти жалобы. Луи будто был в коконе, не пропускающем звуки. Состояние было похоже на то, когда с головой ныряешь под воду — слышишь шум и голоса людей с поверхности, но до них будто миллионы километров, и ты не можешь разобрать абсолютно ничего. И чем глубже ты погружаешься, тем тише становятся звуки и сильнее становится давление. Воздуха перестает хватать, ты пытаешься всплыть обратно, но паника не позволяет продвинуться и полметра к поверхности. И ты тонешь. Луи тонул. Погружался все глубже и глубже, ощущая, как медленно, но верно растет давление вокруг него. И Луи боялся. Боялся того момента, когда воздух в легких закончится совсем и наступит паника, не позволяющая контролировать собственный разум и тело. Боялся того момента, когда его жизнь больше не будет зависеть от него самого, потому что всю свою жизнь Луи только и делал, что боролся за независимость. Но он понимал: как только воздух закончится, его жизнь и все, что в ней было и есть, будет зависеть от единственного источника кислорода. Источника, который Луи очень глупо и слепо упустил. С этими угнетающими и не совсем еще понятными мыслями Томлинсон добрался-таки до собственного номера. Прошел, не разуваясь, и с размаху плюхнулся на еще теплую после них кровать. Подтянул к себе подушку, пахнущую шампунем, корицей и медом, и уткнулся в нее лицом. Погода за окном все еще оставляла желать лучшего, и идти куда-то или делать хоть что-то абсолютно не хотелось. Поэтому Луи лишь дотянулся до пульта и устроился поудобнее, переключая каналы. Он остановился на какой-то мыльной опере, но тут же потерял к ней интерес, так как его мысли отказывались оставлять тему, начатую в такси. Парня до чертиков пугала эта ситуация и это ощущение, будто он тонет. Почему он чувствует это? Почему ему кажется, что он не выживет? И почему у него ощущение, будто он потерял последний шанс на спасение? Кажется, в телевизоре выяснилось, что какая-то девушка беременна от отца ее лучшей подруги, на что Луи лишь криво усмехнулся. В жизни так не бывает, это все слишком искусственно и неестественно. В жизни вообще все не так, как в телевизоре или в книгах. Здесь нет этих жутких драм с беременностями и подставными детьми, секретных запретных отношений, здесь нельзя разделить все и вся на «добро» и «зло», ведь мир полон полутонов и оттенков. В реальности нельзя махнуть волшебной палочкой и получить все, что захочешь; в реальности нет принцесс и драконов, которые их крадут. И уж точно в реальной жизни не бывает прекрасных зеленоглазых принцев-рыцарей, появляющихся из неоткуда, крадущих сердце и поющих серенады. Луи прикрыл глаза и тряхнул головой, отгоняя непрошеный образ. Все закончилось. Нужно просто смириться с этим, потому что так бывает в реальной жизни: люди приезжают отдохнуть, шикарно проводят время вместе и разъезжаются обратно, возвращаются к обычной жизни. Так делают тысячи людей по всему миру, и подобное уж точно не превращается в сказку о любви «с первого взгляда». Любви вообще не существует, это все выдумка романтичных поэтов и писателей, ставшая целью и мечтой для каждого человека. Нам с детства внушают, что любовь — самое прекрасное, чистое, светлое чувство, что где-то там каждого из нас ждет его особенная вторая половинка, что мы обязательно найдем друг друга и будем жить «долго и счастливо». Это описывают литераторы, об этом снимают кинорежиссеры, и миллиарды людей живут с надеждой встретить однажды «того самого единственного и неповторимого человека». С надеждой, которой не суждено сбыться. Все эти мрачные мысли оккупировали сознание Луи, не позволяя его чувствам, его сердцу, достучаться до него. Парню почему-то казалось, что, если он позволит себе остановить поток мыслей хоть на долю секунды, он утонет. Потеряет остатки чертового кислорода и уже никогда, никогда больше не всплывет. А Луи не хотел тонуть. Он не хотел остаться на дне, без возможности вздохнуть и пошевелиться, заживо похороненный давлением и мраком. Он не хотел. Луи медленно открыл глаза, осматривая комнату. Здесь все точь-в-точь такое же, как и в тот день, когда он только въезжал в отель. Если заправить постель и убрать все его вещи, ничто не сможет даже намекнуть на то, что именно в этом номере каждую ночь на протяжении двух недель двое ужасно глупых парней умирали и рождались заново, растворяясь друг в друге, становясь единым целым. Все на прежних местах: шкаф, тумбочка у кровати, нежно-голубые занавески на окнах, телевизор на стене, журнальный столик… Взгляд Луи остановился на этом предмете мебели, потому что что-то было не так. Ему потребовалась секунда, чтобы понять, что на столике лежал лист бумаги, вырванный из дневника Гарри и исписанный его красивым почерком. Тело Луи среагировало быстрее его самого, и через пару секунд листок уже был в его руках. Дрожащими отчего-то руками он разложил его и пробежался взглядом по строчкам песни, которую Гарри сочинил. Под ними была оставлена надпись:

Для невероятного Лу, изменившего мой мир Надеюсь, ты меня не забудешь и сохранишь это на память, потому что это все было волшебно Мы были волшебны Спасибо тебе за все Г

И это стало последней каплей. — Хаз, — еле слышно прошептал Луи перед тем, как упасть на колени прямо перед этим чертовым столиком. — Хаз. Мозг со своими «спасательными» мыслями не выдержал всех тех чувств, которые вызвала в Луи эта небольшая записка, и решил все же поднять белый флаг перед сердцем. Которое, к слову, разрывалось на тысячи мелких кусочков с каждым вздохом. Луи продолжал стоять на коленях и пялиться на бумагу в собственных руках и чувствовал себя так, будто проснулся после тридцатилетнего сна. Все вдруг стало очевидно, как белый день: у Гарри самые невероятные глаза из всех, что он видел; у Гарри самый завораживающий и заразительный смех, самые красивые ямочки, когда он широко улыбается, самые мягкие и милые кудряшки; у Гарри самое сексуальное и чувствительное тело, самые шикарные татуировки; у Гарри самый возбуждающий голос, а его пение сравнимо лишь с пением ангелов на небесах. Гарри — самый теплый и уютный человек на свете, у Гарри самые надежные и чудесные объятия. Гарри привозит с собой огромную кучу одежды, а в итоге носит меньше трети из привезенного, Гарри очень активный и громкий в постели, Гарри любит фрукты, салаты и мятное мороженое. Гарри — волшебник, самый невероятный, невозможный, прекрасный человек во всех существующих мирах. Гарри, Гарри, Гарри… Гарри — человек, в которого Луи Томлинсон влюбился с первого взгляда. Осознание накатило убийственным цунами такой силы, что Луи пошатнулся и осел на пол, прижимая листок к груди. Это не просто курортный роман, это не просто хороший секс, это не просто отличный отпуск. Луи умудрился влюбиться в этого невероятного зеленоглазого мальчика с добрым сердцем и теплыми руками. Он умудрился завязнуть в Гарри настолько, что теперь не мог дышать, думая о нем. Воспоминания яркими вспышками пролетали перед его мысленным взором: завтрак в постель, пикник, песня, их совместные ночи, походы по экскурсиям, их поцелуи, объятия и совместные утра. Их первая встреча. Их последний разговор. Сердце вдруг пронзила острая боль, да такая, что у Луи на глазах выступили слезы. Они ведь больше не увидятся. Никогда. Ну, то есть, вообще никогда. Вот прям вообще-вообще. Это даже не страдания несчастного влюбленного, это реальная обстановка на данный момент. Их ничего больше не связывает. Только воспоминания друг о друге и следы, отметины на коже. Но и это не вечно. Они настолько не хотели задумываться об обычной, «реальной» жизни, что даже фамилии друг другу не назвали. Что уж говорить о телефонных номерах или адресах электронной почты. Все, что Луи сейчас знал о Гарри — это его имя, то, что его фамилия начинается на «С», и то, что летел он обратным рейсом в Лондон (это все, что Томлинсон успел увидеть на его билете). Но это не давало ровным счетом ничего, ведь в Англии найти какого-то определенного Гарри с фамилией на «С» — все равно, что откопать иголку в куче таких же иголок. А то, что он летел именно в Лондон, вполне объяснимо: прямое сообщение из Доминиканы в Англию совершалось только через аэропорт «Лондон-Сити». Итак, в сухом остатке, Луи имел лишь имя и внешность. То есть, абсолютно ничего. (Вообще, даже удивительно, насколько мало информации Гарри оставил о себе. Обычно, люди уже через пару дней выкладывают чуть ли не собственные паспортные данные, но Луи и Гарри почему-то даже фамилиями не поделились. Иначе, как мистикой, такое тяжело было назвать. Хотя, есть еще слова глупость и слепота, но это уж совсем обидно.) Луи тем временем все еще сидел на полу номера, тихо смахивая со щек нескончаемые слезы. Все тело его налилось тяжестью, каждое мимолетное движение приносило физическую боль. Он был один. Абсолютно один теперь, после того, как почувствовал вкус истинного счастья и так бездарно глупо сам же его и отпустил. Теперь у него было лишь разбитое им же самим сердце, воспоминания о Гарри и океаны боли. Еще больнее становилось от осознания того, что для Гарри все это действительно был просто курортный роман. Иначе как объяснить то, что он просто улетел, не оставив ни телефона, ни другого контакта? Как объяснить то, что он не сказал, ни где живет, ни есть ли у него кто-то? Как объяснить то, что он просто оставил Луи одного справляться с этим всем? Ответ прост: Луи единственный из них, кто вообще это чувствует. От этих мыслей стало еще больнее, и парень теперь уже лежал на полу, свернувшись колачиком и тихо скуля. Получается, мало того, что Гарри нереально теперь отыскать, так этого еще и не стоит делать вообще. Потому что он спокойно перелистнул эту страничку своей жизни, и возвращаться обратно у него вряд ли найдется желание. А вот Луи теперь навечно застрял на этой чертовой главе, потому что отпустить Гарри из своего сердца так же, как он отпустил его несколько часов назад, — абсолютно нереальная задача. Это зеленоглазое нечто навечно поселилось в его грудной клетке и голове, и теперь Луи может думать только о нем и ненавидеть себя за глупость и за то, что так долго отмахивался от собственных чувств. Ведь, может быть, если бы он понял все еще в самом начале, ему удалось бы убедить Гарри в том, что это — нечто большее, чем просто роман на пару недель. Может быть, у них все получилось бы. Если бы Луи был хоть чуточку внимательнее к деталям.

***

За всю ночь Луи так и не уснул, хотя, правда, пытался. Думал, что сон облегчит боль и принесет ясность ума. Надеялся проснуться и понять, что ничего такого с ним не случалось, что он не влюблялся, не отпускал Гарри, не ревел над оставленной им запиской. Что все это — лишь странный кошмар, и он проснется в своей квартире в Лондоне за несколько часов до самолета в Доминикану. Полетит в отпуск и вернется обратно хорошо отдохнувшим и с целым сердцем. Разумеется, этим мечтам не суждено было сбыться. Луи ворочался в кровати добрых два часа после того, как, наконец, успокоился и перестал оплакивать собственную глупость. Какое бы положение он ни занимал, ему было жутко неудобно. Он пытался спать на боку, на спине, на животе, пытался уснуть, обняв подушку и укрывшись с головой. Он даже пытался уснуть на полу, что привело к болящим костям и ужасному настроению, но никак не ко сну. В конце концов, Луи бросил любые попытки поспать, поднялся, достал запасную пачку сигарет из чемодана и принялся курить, сидя на подоконнике. Какая-то далекая часть сознания упорно напоминала ему, что он давно бросил, но Луи вполне оправданно счел эту ситуацию подходящей причиной возобновить привычку. С каждой затяжкой, с каждым вдохом такого вредного никотина становилось немного легче дышать, и мысли, наконец, успокоили свой бешеный темп, начиная являться одна за другой. Луи вспоминал Гарри и пытался понять, когда все стало настолько серьезным. Каждое воспоминание приносило боль. Боль такую, что снова становилось трудно дышать, и он снова закуривал, такую, что хотелось кричать, срывая голос, повреждая связки. Хотелось разреветься от бессилия, хотелось оказаться дома, в теплых объятиях мамы, и рассказать ей о том, каким глупым он был, собственноручно отпуская свое счастье. Но больше всего Луи хотелось снова увидеть Гарри. Догнать его в аэропорту, не отпуская домой, притянуть к себе, раствориться в поцелуе и рассказать о чувствах, что заставляют сердце разбиваться на тысячи кусочков. Снова увидеть эти невообразимые зеленые глаза и эти чудесные ямочки, снова запустить руку в мягкие кудряшки. Снова почувствовать его тепло, его сильные руки на собственной талии и его потрясающий запах. Снова назвать его своим Хаззой, вызвав смех, и снова быть до безобразия счастливым. Еще хотя бы раз. Луи старательно избегал мыслей о том, что Гарри не ответил бы ему взаимностью, потому что было и так слишком больно. Он никак не мог унять дрожь в руках, отчего пепел с сигареты сыпался прямо на его пижамные штаны, но ему было плевать. Ему было холодно. Луи невероятно сильно замерз и был уверен, что даже губы у него теперь синие. И он никак не мог согреться. Не помогало ни одеяло, ни сигареты, ни теплая кофта. Не помогало вообще ничего, поэтому он лишь продолжал сидеть на подоконнике, безжалостно выкуривая пачку и пялясь на линию горизонта абсолютно пустым взглядом. В мыслях был только Гарри с его глазами, кудряшками, голосом, руками, татуировками, ямочками, смехом, с его всем. И это все приносило боль. Что-то в грудной клетке тянуло тупой болью и выло, словно волк-одиночка на луну. Боль распространялась по всему телу, сковывая движения и затрудняя дыхание, заставляя морщиться и тяжело вздыхать. Луи пытался отвлечься, думая о доме, семье, даже о Зейне и о работе, но все это теперь казалось таким далеким, холодным, бессмысленным. Ничего в «старой жизни» теперь не имело ни малейшего смысла, и от этого становилось еще больнее. Когда сигареты, все-таки, закончились, а часы на запястье показывали 4:03 утра, Луи решил собрать вещи. Его самолет улетал в 7 утра, поэтому имело смысл приготовиться заранее. И плевать, что 4 — это слишком заранее. Через час все вещи были тщательно упакованы в чемодан, кровать была заправлена, а комната проветрена от сигаретного дыма, потому что, да, правила отеля запрещали курить в номерах. Луи обычно не нарушает правил, но за последние две недели они сделали это столько раз, что еще один уж точно ничего не изменит. От этих мыслей сердце снова затянуло болезненной дымкой, а руки затряслись чуть сильнее. Не упакованной и не убранной осталась лишь одна вещь — тот самый листок с песней и запиской. Луи медленно подошел и поднял его с пола, разглаживая помятые им же уголки. Он снова пробежался глазами по тексту, отмечая краем сознания пятна от собственных слез. Луи готов был разреветься снова от одного только взгляда на текст песни, поэтому он быстро сложил листок и убрал его в боковой карман чемодана. Его уставшее больное сознание посетила мысль о том, что стоит поесть перед отлетом, но завтрак в отеле начинался только в 7, а идти куда-то в его нынешнем состоянии казалось кощунством. Поэтому Луи решил перекусить в аэропорту. Правда, доехав до аэропорта еще через час, он понял, что не в состоянии съесть хоть что-то. Поэтому он сел в свой самолет, так и не съев ничего за целые сутки, а в полете отказался от предлагаемой еды. Пока самолет пролетал над стремительно удаляющейся Доминиканой, Луи успел подумать о том, что не писал и не звонил Зейну и маме с позавчерашнего вечера, и они, должно быть, очень волнуются. А еще о том, что ему придется рассказывать им о своем отпуске в мельчайших подробностях, что значило очень много вранья. Потому что о Гарри не узнает ни одна живая душа. Никогда. С этими мыслями Луи провалился в беспокойный, но необходимый сон.