My sweet prince

— Такие дела, — почти прошептал Луи, но, даже несмотря на громкую музыку, Лиам его услышал. — Черт, — выругался он, снова подливая другу виски. — Черт, Томмо, так ведь не бывает. Луи лишь усмехнулся, смотря куда-то сквозь Пэйна и все еще мысленно находясь в Доминикане. — То есть, — продолжал Лиам. — Вы две недели жили как молодожены, не отлипая друг от друга больше, чем на полчаса, а у тебя даже его номера нет? Даже фамилии? Томлинсон, я тебя не узнаю! Куда подевалось твое раздражающее любопытство? — Откуда мне знать, Ли? — горько усмехнувшись, ответил Луи, и в его голосе было столько горечи, отчаянья и боли, что по спине Лиама пробежал холодок. — Меня будто подменили на эти две недели. Я был там с ним, и меня вообще не волновало что-либо еще. Черт, я даже о своей семье не думал, а я думаю о них круглые сутки, ты знаешь. И это действительно было так. Лиам знал, что Луи никогда не перестает думать о матери и сестрах, всегда беспокоится о них и старается обеспечить их всем необходимым, даже живя в двухстах милях от дома. И это нормально, потому что это Луи. Он всегда был таким. И тем удивительнее для Лиама было слышать, что Томлинсон даже о семье забыл рядом с этим Гарри. — Я все еще не могу понять, — продолжал Луи. — Почему я не узнал даже его фамилию. Какого хрена я думал, что это нормально, Ли? Его глаза встретили взгляд теплых карих, и Лиам будто впервые увидел своего давнего друга. Потому что глаза Луи, скажем честно, всегда были одними из самых удивительных глаз во Вселенной, но сейчас все было иначе. В них больше не было огня, той особой томлинсоновской искорки, которая западала в душу каждому, кто хоть раз встречал Луи. Они больше не горели жизнерадостностью и добротой, они больше даже не были голубыми. Теперь глаза Луи были серыми, почти бесцветными, под ними залегли огромные круги от бессонных ночей, а на их дне, казалось, навечно поселилась печаль. Эти глаза больше не улыбались, и это было настолько немыслимо, что Лиаму даже пришлось несколько раз быстро моргнуть, чтобы отогнать странное наваждение. — Я не знаю, — вздохнул Пэйн, снова начиная протирать бокалы. — Я не знаю, чем ты думал тогда, но тебе пора возвращаться к жизни. — Начинается, — грустно усмехнулся Луи. — Теперь ты говоришь совсем, как Зейн. — И мы правы, — уверенно проговорил Лиам. — Разбитое сердце — отвратительное ощущение, но тебе придется собрать его в целое, чтобы выжить. — А может, я не хочу выживать? — резко бросил Томлинсон, зло глядя на друга. — Зачем жить, если его рядом нет? От серьезности, с которой это было сказано, Лиама передернуло. Все очень плохо. — Боже, Томмо, — покачал головой Пэйн. — Ты как девчонка из дешевого сериала, ей Богу. Луи лишь фыркнул, допивая свой виски. Лиам понимал, что говорит жестокие вещи и, возможно, делает другу больно, но он сам не понаслышке знал, что разбитое сердце лучше хотя бы попытаться собрать. Иначе рано или поздно от него не останется даже осколков. Луи уже два месяца в таком состоянии, и, судя по всему, оно лишь ухудшается с каждым днем, и поэтому ему срочно нужна помощь. Лиам понимал, что Томлинсон ни за что на свете не согласится добровольно забыть Гарри, и поэтому решил заставить друга хотя бы отвлечься от этой жуткой депрессии. — Слушай, — прервал Пэйн затянувшуюся паузу. — Найл завтра вечером устраивает здесь вечеринку в честь дня рождения сестры, и ты просто обязан здесь быть. — Сестры? — переспросил Луи. — Ага, Саманты, — кивнул Лиам. — Ты же его знаешь, он такой заботливый. На этих словах его губы невольно растянулись в нежной улыбке, из-за чего Луи усмехнулся, закатив глаза. — Я даже не знал, что у него есть сестра, Ли, — покачал он головой. — Зачем мне тащиться на эту вечеринку? — Затем, чтобы не сидеть весь вечер дома, утопая в собственных слезах, — это был голос Зейна, только что подошедшего к бару. — Очень смешно, — прокомментировал Луи, сузив глаза. — Где твоя девушка на сегодня? Уже надоела? — У нее слишком липкий блеск для губ и слишком противный голосок, — лицо Малика скривилось в гримасе отвращения. — Так что там насчет завтра? — Найл устраивает вечеринку для сестры, — повторил Лиам. — Уговариваю Луи прийти. — Найл — это тот смешной ирландец, который тебе нравится? — спросил Зейн, вогнав Пэйна в краску. — Что ж, я за любой кипиш, кроме голодовки. И сухого закона. — Вот и повеселишься тут завтра вечером, — кивнул Луи. — А я пас. — Брось, Томмо, — заговорил пришедший в себя Лиам. — Ты должен пойти. — Зачем? — не мог понять Томлинсон. — Мы этого Найла видели всего однажды, а твоих постоянных рассказов о нем явно не достаточно для того, чтобы приходить на день рождения его сестры. — Они не будут против, — Пэйн снова покраснел. — А тебе это пойдет на пользу. Я прав? — Абсолютно, — кивнул ему Зейн. — Боже, вам двоим нельзя находиться рядом, — закатил глаза Луи, когда парни дали друг другу пять. — А тебе нельзя завтра вечером находиться в одиночестве в своей квартире, — заявил довольный Зейн. — Лучше просто согласись, ты ведь знаешь, что мы не отстанем. И Луи действительно понимал, что ни Лиам, ни Зейн не отступятся от идеи вытащить его на чужую вечеринку. В любой другой ситуации Томлинсон заспорил бы и ни за что не согласился идти, разозлив обоих друзей и испортив самому себе настроение, но сейчас он был слишком пьян, истощен и разбит. Поэтому он лишь вздохнул и ответил: — Ладно, я пойду, — парни снова дали друг другу пять, широко ухмыляясь. — Но с вас обещание хорошенько меня напоить. — Запросто, — улыбнулся Лиам, снова подливая ему виски.

***

— Лууу, — простонал парень под ним, выгибаясь в спине. Луи лишь усмехнулся, продолжая посасывать его правый сосок. Эта часть его тела была одной из самых чувствительных, и Томлинсон прекрасно знал об этом, бессовестно пользуясь своим знанием. — Боже, Лу, — он стонал, не переставая. — Я убью тебя, если ты не трахнешь меня прямо сейчас. Вот это и нравилось Луи больше всего — нетерпеливость, смешанная с грубостью и развратностью. От такого коктейля срывало голову и становилось тесно в штанах, и эти ощущения были лучшим, что он когда-либо испытывал. Луи, наконец, оставил в покое бедный сосок, сразу же припадая к столь желанным губам. Их поцелуи — отдельный вид искусства, каждый из них достоин как минимум Оскара. Его губы мягкие, зацелованные, требовательные и такие родные, что сердце сжимается и хочется плакать от счастья. На его языке вкус мяты, и это сводит Луи с ума, хотя он и не понимает, почему. Его руки скользят по спине Томлинсона, периодически сильно сжимая задницу, которая, Луи знал, являлась его любимой частью его тела. Он был просто одержим ею, заставляя парня надевать узкие джинсы и обтягивающие шорты. — Ты не должен прятать такое сокровище, Лу, — говорил он, широко ухмыляясь. Сам же, впрочем, потом жалел об этом, потому что был далеко не единственным желающим поглядеть на «сокровище» Луи. Стоило случайному прохожему чуть дольше задержать взгляд на пятой точке Томлинсона, он тут же клал на нее свою огромную ладонь, как бы говоря «Не смей даже думать об этом. Занято». Каждое его действие, каждое прикосновение возбуждало Луи все сильнее, и, в конце концов, он не выдержал, отстраняясь от любимых губ и резко стаскивая с парня остатки одежды. За каждым его действием неотрывно наблюдали глаза, обжигающую черноту которых Луи любил чуть ли не больше, чем теплую зелень. Томлинсон провел руками вверх от щиколоток до бедер, отчего парня под ним пробила крупная дрожь. Луи начал оставлять легкие поцелуи на внутренней стороне его бедер, заставляя партнера стонать и извиваться в поисках такого необходимого сейчас контакта. Парень ругался и материл Томлинсона на чем свет стоит, что вызывало у объекта ругательств лишь злорадную ухмылку. — Лу, не играй со мной, — прошипел он между стонами. — Ты знаешь, каким я могу быть, если не получаю желаемого. И да, Луи знал, прекрасно знал, что играет с огнем. Но он был как мотылек, осознанно летящий на свет, навстречу собственной смерти. Луи почувствовал руку в своих волосах и уже через секунду его губы снова сминали чужие в страстном поцелуе. Возбуждение росло с каждым движением губ, с каждым вздохом и стоном, и Томлинсон уже просто не мог ждать. Он отстранился, закидывая длинные красивые ноги себе на плечи и сразу входя почти полностью. Ему не нужно было растягивать партнера: с таким графиком, как у них, его мышцы просто не успевали вернуться в исходное состояние. Парень под ним вскрикнул, почувствовав член в себе, и сразу же начал подмахивать бедрами, увеличивая темп. Он стонал, царапая грудь Луи короткими ногтями, он выкрикивал «Лу» каждый раз, когда Томлинсон задевал простату. Он извивался и поджимал пальцы на ногах от наслаждения, не отрывая взгляда от глаз партнера, чем еще больше возбуждал его. Луи чувствовал просто божественную тесноту и жар внутри парня, он вколачивался в это прекрасное тело, стонал и матерился просто от переизбытка чувств. Он чувствовал, что они не просто трахаются. Нет, это было чем-то большим. То, как синхронно они двигались, как нежно и в то же время страстно прикасались друг к другу, то, что они все время смотрели друг другу глаза, будто обнажая души и отдавая сердца, — все это заставляло Луи плавиться под напором огромных, разъедающих тело чувств. Когда до разрядки оставалось буквально несколько секунд, Луи толкнулся особенно сильно, что заставило парня под ним закричать и простонать: — Гоооосподи, Лу, я люблю тебя… Томлинсон даже сбился с темпа от подобного заявления, удивленно всматриваясь в родное лицо. — Гарри, — хрипло позвал он. — Что ты только что… Комната вдруг закружилась, погружаясь во мрак… и Луи резко сел в кровати, пытаясь осознать, где он и что происходит. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он в своей спальне. Еще пара секунд ушла на то, чтобы осознать, что за окном день и солнце больно бьет по глазам, проникая сквозь не зашторенное окно, что у самого Луи очень сильно болит голова, отвратительное ощущение во рту и в желудке, а еще, что он все еще в своей вчерашней рубашке, но без брюк и ботинок. Воспоминания вчерашнего вечера лениво возвращались к хозяину, напоминая и то, сколько виски он выпил, и то, как Зейн тащил его на себе до дверей квартиры, и то, как Луи запретил Малику входить и помогать ему лечь спать. Уснул Томлинсон, видимо, пытаясь снять рубашку, потому что верхние пуговицы были расстегнуты, а одна даже оторвана. Но все это (даже включая головную боль) не было проблемой для Луи. Проблемой для него были мокрые боксеры и нисколько не спавшее, что удивительно, возбуждение. Парень упал обратно на подушки, прикрывая саднящие глаза и издавая тихий болезненный стон. Сейчас, должно быть, часов 12 дня, раз солнце так сильно печет даже сквозь окно, а Луи даже проснуться толком еще не успел. Он ненавидел просыпаться так поздно — это дарило ему ощущение, будто весь день спущен коту под хвост, и теперь он ничего годного сделать просто не успеет. И день прожит зря. Мало того, он еще и начался с очередного сна о Гарри. Луи снова простонал, но теперь уже от боли в груди, а не в голове. Подобные сны начали сниться ему сразу же после возвращения из отпуска, и снятся до сих пор — чертовы два месяца! И Зейн еще спрашивает, почему Луи не спит. Как можно спать, зная, что во сне ты будешь с тем, с кем до смерти хочешь быть рядом, а потом снова проснешься один в холодной постели, не имея ни малейшего понятия, где сейчас этот человек? Это убивало Луи, и каждое пробуждение было пыткой. С каждым новым утром он чувствовал себя все хуже и хуже, ненавидя то, что нужно было просыпаться и идти на работу, снова притворяться нормальным собой, погибая внутри и периодически забывая, как нужно дышать. Чувство одиночества, такое привычно, родное, казалось бы, вечное, охватило Луи, заставляя его свернуться колачиком на кровати. На холодной, слишком большой, пустой кровати. В голове пустота (кроме боли, разумеется), а в груди дыра, огромная черная дыра, поглощающая все светлое в его жизни, все эмоции, чувства, весь смысл, то когда-либо существовал для него. И с каждым днем уже два чертовых месяца эта бездна росла, захватывая новые территории, убивая парня миллиметр за миллиметром. И Луи пил. Пил много и упорно, стараясь утопить разум и сердце в алкоголе, но это не помогло избавиться от снов. Это помогало лишь на время забыться и задышать немного свободнее, но даже это не длилось очень долго. И Луи, все еще борясь со снами, решил пойти по легкому пути: он просто перестал спать. Разумеется, Зейн это заметил. Он заметил изменения в лучшем друге в первый же день после прилета Луи. Но Малик молчал, ожидая, вероятно, что Томлинсон сам ему все расскажет. Однако друг с этим не торопился, а когда он начал буквально засыпать на ходу и забывать даже сделать перерыв, чтобы поесть, Зейн решил взять ситуацию в свои руки. Он завалился в квартиру Луи с бутылкой виски (хотя Томлинсон уже был основательно пьян) и воинственным настроем и заставил друга рассказать всю подноготную. Сказать, что Зейн был в шоке — ничего не сказать. Он ожидал любого рассказа, но то, что Луи умудрился влюбиться, причем основательно, в этого призрачного Гарри, повергло его в шок. Малик не был знаком с такими чувствами, потому что не общался с потенциальными девушками дольше, чем одну ночь, и поэтому не имел ни малейшего понятия, что делать. Единственное, в чем он был уверен, так это то, что Луи ему — как родной брат, и он сделает все, чтобы помочь другу выбраться из этого дерьма. Выбраться Томлинсон, конечно, не выбрался, но хотя бы снова начал нормально питаться и перестал напиваться, что вернуло ему относительно здоровый цвет лица и немного сгладило выпирающие кости. Луи все еще выглядел, как ходячий мертвец, потому что походил больше на скелет, чем на человека, но он, все же, ел и не пил, и Зейн вполне оправданно считал это своим личным великим достижением. Малику, правда, не удалось заставить друга начать спать хотя бы по 6 часов в сутки, ровно, как и вернуть ему тягу к жизни, но парень действительно всеми силами пытался помочь. Даже спустя долгие два месяца постоянных скандалов и ссор. И Луи был так чертовски благодарен ему за это. Мысли о кошмаре, творящемся в личной жизни, стерли возбуждение подчистую. Луи снова разлепил болящие глаза, взглядом пытаясь найти часы на стене. 13:15. Отлично. Он поднялся с кровати, слегка пошатываясь и морщась от каждого движения, и снял, наконец, то, что еще вчера было приличной рабочей рубашкой. Добравшись до небольшой кухоньки, Луи высушил сразу четыре стакана воды, не забыв закинуть в рот пару таблеток обезболивающего. Он закурил в ожидании действия лекарства. В голове было пусто. Гуляли какие-то ленивые нечеткие мысли, но ни одна из них не стоила того, чтобы обращать на нее внимание. Луи пялился в окно, рассматривая крошечных людишек, торопящихся куда-то мимо его дома. Куда можно торопиться днем в субботу? Черт его знает. С сигареты в руке сорвался пепел, и Луи проследил за ним взглядом. Да, он снова выкуривает по полпачки в день, и да, это — ужасная привычка. Он пытался бросить и бросил еще тогда, до отпуска. Но теперь, после всего, что произошло, сигареты — его средство успокоения нервов. Сначала таким средством была выпивка, и, поверьте, это страшнее, чем никотин. Но с выпивкой, слава Богу, Луи удалось справиться (не без Зейна, разумеется), а вот с сигаретами расстаться было выше его сил. Потому что каждый раз, вдыхая горький дым, Томлинсон чувствовал, будто дышать становится чуточку легче. И даже не спрашивайте, он сам не смог бы объяснить подобный парадокс. Когда сигарета была безжалостно прикончена, таблетки, наконец, подействовали, и Луи уже намного крепче стоял на ногах. Он отправился в душ, вспоминая, что все-таки согласился прийти на сегодняшнюю вечеринку в «Алиби». А значит, Зейн будет здесь уже через несколько часов только ради того, чтобы несколько раз переодеть Луи, несколько раз заново уложить его волосы и несколько раз распсиховаться потому что «Томлинсон, у тебя вообще есть приличная одежда? А лак для волос? Хотя бы одеколон?». И после этого Луи — гей, а Зейн — самый натуральный натурал. Ага, конечно.

***

Предсказание Луи сбылось с пугающей точностью: Зейн ввалился в его квартиру в пять вечера и целых два часа измывался над другом как мог, то и дело упрекая его в абсолютном отсутствии вкуса. Томлинсон предположил, что ему в таком случае лучше остаться дома, на что Малик лишь снисходительно фыркнул и вернулся к переворачиванию шкафа с одеждой. В итоге, к семи часам они оба были готовы. Выбор Зейна остановился на узких темных джинсах и черной футболке-поло для себя и очень узких черных джинсах и темной приталенной рубашке для Луи. Волосы Томлинсону пришлось уложить наверх, потому что до сегодняшнего вечера ни один из парней не осознавал, насколько они успели отрасти с тех пор, как Луи перестал за этим следить. — Тебе не кажется, что рубашка — это слишком официально? — Брось, — отмахнулся Зейн. — Ты очень горяч в этом прикиде. Наконец-то нам пригодилась твоя пугающая худоба — теперь ты можешь себе позволить такую рубашку. — Но ты-то вообще в футболке, — настаивал Луи. — Да и незачем мне быть «горячим», — он изобразил кавычки пальцами. — Не для кого. — Брось, Томмо, — ухмыльнулся Зейн, поправляя прическу друга. — Никогда не знаешь, чем обернется вечер. Луи лишь тяжело вздохнул, снова осматривая свое отражение. Как ни крути, Малик был прав — Томлинсон выглядел сногсшибательно. Единственная проблема была в том, что Луи не хотел выглядеть так для кого-то, кроме Гарри. Он не хотел, чтобы кто-то, кроме него, считал его сексуальным. Он не хотел привлекать к себе внимание, потому что не мог ничего дать кому-то, кто мог захотеть большего. Потому что он весь теперь только для Гарри, даже если это — буквально обет вечной невинности. Луи снова вздохнул, поправляя рубашку. В любом случае, переодеваться нет ни времени, ни сил, поэтому уже через несколько минут они с Зейном садились в такси, чтобы отправиться в «Алиби».