Мученик. Мучитель. Спаситель.

      Он ещё чувствовал в груди ту странную лёгкость, которая пришла после разговора. Будто собственная кожа была тесной — и он только что сбросил её, как старую ненужную оболочку. Комната, что раньше была просторной, вдруг оказалась маленькой и тесной, а воздух вокруг — тяжелым и плотным. Он быстро сорвал с лица повязку, и, расстегнув рубашку, не глядя, кинул ее на кровать — все это тоже давило, было не по размеру теперь.       В самом углу, над умывальником, в старом зеркале с паутиной из мелких царапин, где свет лампы дробился и расползался, Карл стоял, замерев, не решаясь взглянуть. Словно боялся увидеть там кого-то другого.       Или хотел?       Он не любил зеркала с тех пор, как получил пулю в глаз. Стоило благодарить бога за то, что остался жив, так ему говорили отец и Мишонн. Еще говорили, что это его ничуть не портит, наоборот, предает мужественности. Но, стоило случайно появиться без повязки —как за этой «мужественностью», никто не видел его самого. До пули они называли его красивым, и это звучало буднично. После — как издевка. Все они использовали это слово в качестве бинта.       В Святилище говорили на другом языке. «Кукольный», «смазливый» — возможно, это тоже означало «красивый», если перевести. Ему было не важно, каким он был для них. Важно было, что видел в нем тот, кто называл «маленьким серийным убийцей»?       Карл стянул с волос резинку и вгляделся в отражение, как если бы знакомился с собой заново: угловатое тело, бледная кожа с веснушками, густые каштановые волосы, касающиеся острых, почти болезненно выступающих ключиц.       Он повернулся боком, задрал майку. Рёбра. Тонкая талия. Плоский живот — уже не мальчишеский, но и не мужской; мышцы проступают, если задержать взгляд и позволить себе рассмотреть. Он провёл пальцами по бокам, по косым линиям, которых раньше, кажется, не существовало. Чуть надавил.       Тело менялось — вытягивалось, заострялось, становилось суше, строже, — но кожа упрямо оставалась почти детской: ни волос на лице, ни на груди, ни на животе, ни внизу. Эта странная, почти обидная гладкость — как будто природа решила остановиться на полпути.       Пол холодил босые ступни. Карл сделал шаг вперёд, словно зеркало притянуло его ближе, и дыхание оставило на стекле едва заметную дымку. Он поднял подбородок и повернул лицо, подставив свету «хорошую» сторону.       Светлая кожа. Россыпь веснушек по резким скулам. Детская округлость ушла, оставив углы и тени. Глаз — живой, светлый, голубого цвета, с тем самым упрямым блеском, который, так раздражал отца. Он медленно моргнул, наблюдая, как длинные ресницы касаются века. Нижняя губа — сильно полнее верхней, всегда чуть приоткрыта, словно он собирается что-то сказать и передумывает в последний момент.       Карл медленно повернул голову. Сантиметр за сантиметром, проверяя, выдержит ли собственный взгляд. Убрав в сторону челку, обнажил черную дыру в том месте, где когда-то был глаз. Грубые края рубца, тонкая, натянутая кожа — будто кто-то стёр часть лица ластиком и оставил только неровный след. Палец медленно прошелся по краю шрама, где кожа ощущалась чужой, пришитой к нему насильно. Он ожидал только неприятного ощущения, но вместо этого по шее вдруг пробежала короткая дрожь.       — Крутая, да? — спросил он хрипло, обращаясь непонятно к кому, вглядываясь в темную бездну на своем лице, которая раньше казалась уродством, а теперь — чем-то… отличающим?       Ниган часто говорил ему что-то подобное. Про крутую дыру в башке, про взгляд убийцы, про то, что он — оторва. Все это летело мимо ушей, как очередной подкол. Ну какой он крутой? Щуплый одноглазый мальчишка: ни стати, ни мышц. Еще и расплакался перед ним, как слабак. Убивает мертвецов? Так все умеют. Но чувствовал Карл ту пьянящую симпатию Нигана, от которой наглел с ним всё сильнее, проверяя границы дозволенного. В его рассказе Джоан их сильный лидер выглядел чуть ли не добрым Сантой: кормил, говорил с ним, весело шутил и мудро прощал ему дерзкие выходки. Карл говорил правду, таким он его и помнил.       Но был и другой Ниган.       Тот, что был груб с ним, поставил на колени и заставил делать те постыдные вещи, а после — причинил невыносимую боль. У того Нигана был потемневший от злости взгляд, сжатая челюсть и ни намека не улыбку.       Того Нигана он пытался забыть, но вновь увидел сегодня.       Карл положил ладонь на шею — туда, где сегодня лежали чужие пальцы. Обхватил осторожно и сглотнул, ощущая, как кадык скользит под давлением. Затем сжал, только слегка перекрывая воздух, и закрыл глаз.       Под большим пальцем толкнулась артерия — горячо, быстро. Ритм, ударившись прямо в ладонь, начал спускаться ниже, тяжелея в паху тем же неровным биением. Грудь поднималась рывками, и с каждым ударом внутри становилось теснее. Другая рука обхватила талию, — как если бы чужая взяла его сзади, — вдавливая пальцы в податливую, горячую кожу, скользя по бокам к ребрам.       Вот, что чувствовал тот, кто прикасался к нему впервые?       Он сжал чуть сильнее, ощущая, как под ладонью пульсирует кровь. Как воздух проходит уже не свободно, а дозированно — столько, сколько он позволит. Не меньше, не больше. Он чувствовал пульс, биение и собственную уязвимость: то, как легко она сейчас зависела от его же пальцев.       Карл сдавил свое горло еще сильнее. До грани. До тонкого края, за которым начинается страх. Но страшно не было: тогда он плыл по течению, а сейчас — держал руль.       Пальцы разжались — воздух ворвался в лёгкие жадным рывком. Карл слегка отшатнулся, приоткрыл помутневший от влаги глаз и снова взглянул в зеркало. Но пока не увидел отражение целиком — только отрезки: вздымающаяся грудь, приоткрытые губы, раскрасневшиеся щеки, полупьяный взгляд. В отражении кто-то смотрел на него почти вызывающе. Ничего общего с тем милым мальчиком из Александрии.       Ощущения стеклись вниз живота, как густой сироп, но впервые это не принесло стыда. Ведь он смотрел на себя чужими глазами. И в них он вовсе не выглядел жертвой.       «Отсоси мне, Карл».       Сердце снова стало заходиться быстрее от воспоминаний. От предвкушения той откровенности, на которую он осмелился. Карл снова приблизился к зеркалу.       Он приоткрыл рот и медленно провёл пальцами по нижней губе, надавливая, чувствуя, как мягкая плоть уступает, пружинит, возвращается обратно. Кожа была тонкой, тёплой, чуть влажной и чувствительной — прикосновение приятным покалыванием отдавало куда-то глубоко. Он с интересом задержался на нижней губе, и надавил, обнажив влажный край зубов.       «Высунь-ка язык».       Карл отвел руку и высунул язык настолько, насколько мог, слегка запрокинув голову назад. Ладонь неуверенно дрожала у самого рта, Карл чувствовал ею жар своего сбитого дыхания. Смотреть на себя было неловко — почти невыносимо, — он моргнул на мгновение и снова впился взглядом в отражение. Задержав воздух в груди, осторожно коснулся языка двумя подушечками — и тёплая, гладкая поверхность едва заметно дрогнула под нажимом. Пальцы скользнули по языку вперёд, назад, глубже, и губы сами сомкнулись вокруг них.       Дыхание сбилось. Лицо в зеркале изменилось — взгляд стал тяжёлым, ресницы задрожали. Он снова прикрыл глаз, сосредоточившись на том, как влажное тепло держит, обволакивает, не отпускает.       Как приятно внутри его рта.       Снизу язык прижался плотнее, сверху нёбо сдавило, и между ними кожа оказалась в тесной, пульсирующей жаре. Он медленно втянул пальцы внутрь, всасывая, и услышал собственный приглушённый звук — мокрый, тихий, и такой отчётливый в пустой комнате.       «Достаточно».       Пальцы из его рта вышли медленно, лёгко сопротивляясь, влажно поблескивая точно в стекле. Кожа на губах припухла, стала чувствительнее, будто обнажённой. Он провёл по нижней губе, надавил, размазывая слюну, и едва заметно приоткрыл рот снова — проверяя, как это выглядит.       Непристойно.       «Невинное блядское личико».       Карл опустил голову и упёрся ладонями в край умывальника, ощутив, как холод фаянса вытягивает из пальцев все тепло. Что-то в нем щелкнуло, после разговора с Джоан, и теперь в своей откровенности он хотел дойти до конца. Не с ней, и не с кем-либо, а с самим собой.       «Почему он сделал это со мной?» — Карл спросил себя в тот день, сразу после, и больше — никогда. Он боялся ответа тогда, но сейчас вдруг осознал, что задавал не тот вопрос.       «Делает ли он это со всеми?» — вот что следовало спросить.       Ответ: нет.       Карл пробыл в Святилище слишком долго и знал наверняка. Он видел, как ломают новобранцев. Видел, как их бьют. Видел, как их ставят на колени перед всеми. Но он не видел никого, кого уводили бы за закрытую дверь. Не слышал шёпота о таком «обряде». Такой был бы уместен разве что для его потенциальных жен, но никак не для новых спасителей. И если это был ритуал — почему он не был публичным? Ниган любил публику, любил эффект, он буквально питался этим.       Карл склонился над умывальником и повернул кран. Вода хлынула резкими ледяными рывками. Он плеснул её в лицо, и не поморщившись, выпрямился. Смотрел, как по ключицам стекают тонкие дорожки, как капли повисают на ресницах здорового глаза.       Вспоминал.       Как он, придавленный чужим телом к стене, лишенный рассудка от этой близости, умолял Нигана дать ему второй шанс. Как разъяренный Ниган остановился на секунду и задержал дыхание. Как смотрел на него так, будто решал — продолжать или нет.       Как будто терял контроль.       Карл отвлекся, чтобы закрыть кран, и посмотрел в слив, где вода уносила с собой всё лишнее — и ничего важного.       Когда он снова поднял взгляд к зеркалу, муть мыслей схлынула. Осталась одна.       Это был не обряд.       Это было наказание. Вне системы.       Что-то в Карле вывело его из себя.       И сегодня это случилось снова.       Подобравшись близко, он так и не смог на него ответить, но чувство собственной исключительности приятно ударило ниже живота. Густое, тяжёлое тепло уже расползалось под кожей. Ткань джинс предательски липла к бедру, дыхание стало глубже, взгляд в зеркале — темнее. Он даже не заметил, когда тело снова решило за него. Руки так и тянулись приласкать себя и успокоить.       Прямо перед зеркалом.       Ладонь прошлась вниз по животу и остановилась у пояса.              Пульс тяжело бился в висках и под кадыком — размеренно, уверенно, как шаги по помосту.       Тело хотело разрядки.              Он — нет.       — Не сейчас, — тихо сказал он своему отражению.       Он из тех, кто может взять себя за горло — и отпустить по собственной воле.