Мученик. Мучитель. Спаситель.

      Ниган был в ярости.       Чертыхаясь, он влетел в спальню с ноги, захлопнув дверь с такой силой, что с косяка посыпалась штукатурка. Люсиль отлетела на кресло. Сам он рухнул на диван, бессильно раскинувшись, словно только что дотащил на себе пол-ебаного мира. Примерно так он себя и ощущал, пока тащился до покоев с натужной улыбкой, убеждая всех и вся, что у него все по плану и он, блять, просто охуенно проводит время.       Надо было взять себя в руки, чтобы не схватить Люсиль, и в очередной раз не разъебать что-нибудь в этой комнате. Вазы на полках, продержались целыми уже несколько месяцев — его личный рекорд. Услышав в коридоре шаги, Ниган поднял голову и хищно скосился на ручку двери. Как бы не вздумал кто-нибудь сейчас к нему сунуться. Спасать он сегодня больше никого не собирался.       Шаги стихли. Спаситель, выдохнув, снова запрокинул голову и закрыл глаза.        «Какого хера это было сейчас?», — внутри у Нигана полыхало огнем.       Правая ладонь горела и пульсировала, словно вместо шеи Карла он только что схватил раскаленную трубу. Он ощущал такой прилив адреналина, какого не было, пожалуй, со времен убийства первого мертвяка. Обычно ему нравилось это чувство. Если только в комплекте не шла та больная хуйня, которую он давил в себе, пока держался от Карла на расстоянии.       Целый долбаный месяц как он, дав инструкции, полностью вверил мальца Джоан, и с тех пор его не видел. Но думать не переставал. Опасался однажды найти его где-то во дворе, изуродованным настолько, что даже по зубам не опознать — их наглому сынку шерифа выбили бы в первую очередь. А следом лишили бы поганого языка.       Только подумав о языке Карла, Ниган ощутил вкус сладких хлопьев с молоком. Карл ел их на завтрак в тот день, когда сперва разбил ему губу, а после — впился с поцелуем как бешеная пиранья, учуявшая кровь. Юрко проскользнув в его рот, маленький змеиный язычок добрался до самого мозга, поселил эти больные мысли, вытеснив все остальные. У пацана вместо слюны точно какой-то ядовитый секрет. Чертов токсин каракурта, мать его!       Бутылка виски, не противоядие, конечно, но сойдет, чтоб разбавить кровь. Ниган потянулся к столу, недовольно глядя на часы, от мысли, что собирается пить до обеда. Тяжело сглотнув, плеснул себе немного. Покрутил в руке стакан, разглядывая, как стихает янтарный цунами.       Своими звериными замашками, гребаный Маугли явно нарывался на встречу с Красным цветком. Прижигать красивую мордашку за неповиновение не вызывало никакого желания. Впрочем, как и грохнуть Дэвида за превышение полномочий было бы сейчас очень не кстати.       У Нигана не бывает случайностей. Бывают только вероятности: большие и малые. Но то, что головная боль по имени Карл столкнулся с куском дерьма по имени Дэвид именно сейчас, иначе как случайностью назвать нельзя. Как и то, что он, встретив Джоан по дороге, оказался там и предотвратил херню, которая могла произойти.       Сплошная. Гребанная. Случайность.       «Какого хера!», — не вопрос, скорее, призыв собраться с мыслями. А еще — какой-то неосознанный восторг, от столь редкого в последнее время чувства. Он мысленно вернулся на мгновенье назад, не желая отпускать это.       Мгновение назад они стоят лицом к лицу.        Он подпускает Карла к себе до тех пор, пока тот не встает так близко, что приходится живот на вдохе втянуть, дабы не соприкоснуться. Мальчишка — уже с каким-то одурманенным выражением лица — тянется к его шее, принюхиваясь, сбивчиво дыша. И нет, Ниган не просрал момент. Ему интересно, что будет дальше. Но рука наготове, на случай если не вполне адекватный пацан вздумает выкинуть очередную хуйню.       Карл смотрит так пристально, зло и холодно. Ниган про себя думает, что для полноты образа не хватает только шевелящихся на голове змей. И с этой мыслью, резко выдыхает ему в лоб, раздувая отросшую челку.       Мальчишечьи ресницы дрожат; несколько секунд он просто стоит зажмурившись. А когда открывает глаз, зрачок в нем расширен так, словно его хорошей дозой шарахнуло. Мгновение — и Карл горячо дышит возле уха, длинные волосы цепляются Нигану за щетину, отчего, кажется, она внутрь растет.       Только когда Карл уже носом провозит по его щеке, Ниган хватает его за шею и держит перед собой.       Вглядывается.       Какую хрень он опять задумал? Поцелуй? Укус? Взглядом зависнув на приоткрытых губах, Ниган на долю секунды сомневается: притянуть или оттолкнуть?       Твою мать. Оттолкнуть, конечно.       Карл стоит перед ним на колене. Взгляд — злой, его трясет от чего-то. Он то ли слезы обиды сдерживает, то ли давится, пытаясь сжечь его в смертоносных лучах своей подростковой ненависти.       У мальчишки ген легавого — слишком близко подходит к краю, но знает, где обойти, чтобы не преступить закон. Определенно, в юной головке творится полный пиздец. То, что мозг его до сих пор не сожрали мертвяки, вовсе не означает, что он цел. Вполне возможно, там пуля застряла и давит на какой-то участок, отвечающий за нормальность. Не то, чтобы малолетний пацан пугал, просто от его уничтожающего взгляда и мерзкой дыры на красивом личике у Нигана приятный мороз по коже. Словно, тот и правда может его убить.       Не сегодня, не завтра, конечно же.       Ниган бегло смотрит на Дэвида, стоящего сбоку. Руки чешутся украсить его кишками весь коридор, но вот незадача: пока не время. И чего это пацан злится, когда должен быть благодарным за то, что его тощую задницу спасли от загребущих лап гнусного Дэйви? Он же не думал, что сможет в одиночку противостоять этой туше?       Посмотреть бы на это. До последнего не хотелось вмешиваться, да в Джоан вдруг проснулась мамаша, и та побледнела так, будто у нее на глазах сейчас второго сына убьют.       Ниган не может сдержать улыбку: не смотря все дерьмо, которое пришлось сожрать в Святилище, Карл — все тот же маленький серийный убийца с большими стальными яйцами, не боявшийся дать отпор таким вот мудилам.       Карл тот же, и не тот.       На мордашке его ничего нового, кроме здорового румянца. Чистая кожа, блестящие отросшие волосы — никаких идиотских голодовок: по виду он полон рвения жить. Жить здесь и работать на него. Работать хорошо, раз Рэндэлл до сих пор не обивает пороги апартаментов с подробным списком его косяков.       Ниган смотрит, как Карл, локтем опершись на бедро, пальцами яростно стискивает свое колено. На острые пальчики с заусенцами, на хрупкие кисти, загрубевшие от тяжелой работы. На предплечья, что уже не казались такими худыми. Еще крепче, еще сильнее, еще злее. Конечно, злее. Он мог представить, как досталось ему тут, как злился он на него за это.       Святилище не меняет людей, оно показывает суть. Ниган безнадежно уверен, что Карл оправдает его ожидания.       Ниган почти гордился им.       Гордиться чужими сыновьями — когда-то было лучшей частью его работы. Поставить удар, дать пару подзатыльников, пару дельных советов от «настоящего мужика», а потом получить неплохой гонорар — идеальный вариант отцовства всего на сорок часов в неделю. Никаких подъемов среди ночи, дерьма и соплей, никаких родительских собраний, приводов в полицию и трат на колледж.       Его даже бесило, что Карл — чужой сын. Но чувство быстро проходило, стоило только вспомнить свой член у него во рту.       Первое правило: не врать Нигану. Ниган, — как и все здесь, — его соблюдает. Не врет себе: пацан нахуй снес ему крышу, и хочет он его так, что теряет контроль. Он контролировал сотни людей, но с собой оказалось куда сложнее. Он не строил из себя праведника, вот только желание трахать мальчиков противоречит убеждениям матерого школьного тренера, и приставка «бывшего» этого не изменит. На таких он сам всегда смотрел с отвращением.       Наверное, жены ему надоели.       Он вдруг осознал: жизни в них не более чем в этих ходячих трупах, разве что тела их не гниют. Ему претит их потухший взгляд. Может он сам погасил их глаза, но сомнения есть, что они горели когда-то — слишком уж органично вписались в толпу. В толпу людей, у доброй части которых на двоих три руки, два глаза, и одна банка консервов в день. Имея всего в изобилии лишь из-за пары сисек и киски, его женушки кривят лица, если кажется, что новое платье кого-то из них полнит. Исполняют все его прихоти, с равнодушным видом делая то, что уважающая себя женщина не сделает даже с ножом у горла.       Уважающая себя женщина не стала бы его женой.       О, называя их женами, он никогда не питал иллюзий. Знал о чем кое-кто из них думал: отравили бы или вспороли ему артерию пилкой для ногтей. Пусть и дальше рассказывают, что вышли за него ради спасения чьей-то жизни, все это брехня. Он предлагал им сделку, заранее зная, что они согласятся. Ведь терпеть ненавистного муженька-садиста, восседая на мягких кушетках, куда безопаснее, чем искать настоящую любовь среди мертвецов. А он, к слову, ни разу не оскорбил их, не поднял руку, и всегда принимает гребаный душ, чтобы не пихать потные яйца в их напомаженные рты, какое бы дерьмо он за день не пережил.       Как в настоящем браке, мать его!       Он в свою очередь имел регулярный секс и гарантию того, что не подхватит какой-нибудь сифилис через просроченный гондон. Гарем — плод его прагматичного мышления, не более.       И он давно не пополнялся.       Ниган с усмешкой накрыл ладонью лицо, чувствуя облегчение, будто потерянные очки оказались на его собственном носу. От нехватки новизны он уже начал на пацанов смотреть. Хотя, покажите-ка того, кто распознал в Карле парня с первой секунды.       Ему нужна новая кровь. Возможно, девчонка помоложе — гибкая, свежая, как первый глоток воды после похмелья. Из тех, кто краснеют, когда он улыбается и думают, что он лучший мужик на сотню миль вокруг. Да, пожалуй, завтра же он присмотрит себе такую, а пока напьется, чтобы к утру обо всем забыть.       Ниган сделал глоток, и снова вернулся к моменту, где Карл разбивает ему губу. И весь тот пиздец, который последовал дальше, начинает проигрываться снова и снова, увлекая деталями так, что он и забыл уже, с какой целью изначально собирался пить.       Он создает общество по своему образу и подобию. Но кто он такой, если нарушит свои же правила?       Он — Спаситель. Он должен спасти. Потому и посадил его под замок. Решил даже не приближаться к злосчастной двери, пока не поймет, что делать.       Но это не помогло.       Ведь он узнал, что маленький убийца на вкус нежный как его первый поцелуй в средней школе много лет назад. Разница лишь в том, что на месте милой девчонки из параллели — двинутый одноглазый пацан, который, бешено облизывая его кровоточащие губы, упирался в пах своим крепким юношеским стояком.       Он трахал Карен. Трахал Шерри, Френки, Эмбер и Таню. А после — вспоминал вечно голодную Люсиль с ее: «Десять фунтов самых сладких яблок не заменят кусочка торта». Всю жизнь радея за упругий зад, малышка знала толк в искушениях. Нигана с детства не тянуло на сладкое, но вот ему снова семь, и мать где-то прячет торт с клубничной мастикой, выдавая по кусочку на десерт. От него прячут гребанный торт, потому что именно этот – его любимый, и, если оставить целиком на столе, половины не станет в один присест.       Ниган большой мальчик. Настолько большой, что сейчас, будучи властью, законом и религией для нового мира, только он сам может запретить кому-либо что-либо.       И себе он запретил Карла.       Потому что понимал: ему не хватит одного «кусочка», проблема лишь в том, что он знает, где целый «торт». Он знал, что Карл там один, в темной комнате, этажом ниже. И это не давало покоя.       Ниган не насильник, нет. Он бы не сделал такого никогда. Он так хотел спасти его от себя и себя от него, но дрожащие губы прошептали в мольбе:       «Пожалуйста, сделай со мной, что хочешь».       На мгновение почти стыдно.       Он смотрит в единственный, полный растерянности, глаз, ощущая себя самым гнусным ублюдком, оттого что вынуждает ангела, и без того жившего в аду, пасть еще ниже. Карл выглядит так невинно. Но Ниган знает, что под всей этой ангельской шелухой прячется монстр, которого праведный папаша умудрялся держать на цепи.       Карл нервно облизывает пересохшие губы.       Мысли вышибает к чертям. Ниган только следит за его языком, осознавая, что Карл сейчас действительно сделает ЭТО. Не сопротивляясь, не морщась от отвращения. Не говоря ни слова поперек.       Карл открывает рот, — нелепо широко, будто врач просит сказать его «А», — и, зажмурившись, нерешительно надвигается вперед.       Ниган задерживает дыхание. Живот напрягается, когда головка заходит в горячий рот, и пухлые кукольные губы вот-вот сомкнутся вокруг его члена. Но когда Карл продолжает боязливо двигать головой с открытым ртом, опыт подсказывает, что продолжение будет таким же херовым, как и начало. Придется учить.       Карл учится быстро.       Сначала зачем-то смотрит на него как приклеенный. А потом, коротко моргнув, задерживает дыхание, почувствовав, как что-то горячее коснулось его рта. Он продолжает смотреть на Нигана, пока тот проводит головкой, размазывая влагу по его губам.       Ниган ненадолго зависает, наблюдая, как мальчишка, прикрыв глаз, заглатывает огромный член, и как тот медленно выскальзывает из его губ, блестящий и мокрый от слюны. Карл действительно делает ему приятно.       Он старается.       Сейчас Ниган не будет думать о том, почему Карл делает это. Он видел сломленных, и мальчишка не был похож ни на грамм. Сломленные смиренно волочат свою никчемную жизнь с вечно потухшим взглядом, но не откажутся от возможности уйти. А глаз пацана горел адским пламенем, когда он, скалясь, выхватывал биту и направлял на него. Он сам захотел остаться. Он не боялся, черт возьми, он ничего не боялся.        Пальцы тянут влажные волосы на затылке, запрокидывая голову Карла, который едва успевает всхлипнуть от резкой боли. И больше не издав ни звука, снова начинает нервно задыхаться.       Ниган смотрит на него: вечно бледные щеки залились румянцем, некогда дерзкий взгляд теперь выражает какое-то необъяснимое...доверие. Он даже сомневается на мгновение. Вглядывается в его лицо, чтобы убедиться, тот ли это наглый, вечно скалящийся сынок Рика.       Это он.       И в уголке его пьяного глаза, кажется, что-то блестит. Наверное, силы не рассчитал, член загнал глубоко, в самую глотку. Ниган ненавидит слезы, но сейчас любуется ими: мальчишка прекрасен. Его не перекашивает, он не морщит нос, не кривит рот, как это делают многие. Стоя на коленях, Карл томно смотрит на него из-под пушистых ресниц, а припухшие губы слегка подрагивают от всхлипов. Даже удивительно, как все это время, будучи его личным дьяволом, он обернулся мучеником, готовым страдать ради его удовольствий.       Ниган не хочет быть грязным один, он хочет его испачкать. Готов прямо сейчас кончить в его рот, и пусть подавится своей спесью.       Но в планах насладиться мальчишкой по полной.       Карл безвольно идет к нему по велению пальца. Со своей белой кожей и одним глазом он как сломанная фарфоровая кукла. Его бы выбросить, но так хочется поиграть.       Коленями — на диван, руками — на спинку, в зубы — Люсиль. Гни его как хочешь.       Ниган сдирает с него джинсы, и, — вот так сюрприз, — крепкий пацанский стояк бьёт его по руке. Ниган злится: Карлу не должно нравиться, момент не тот. Но мысль об этом уже не дает покоя, рисуя возможность сделать с ним это в других обстоятельствах.       Его зад охуителен — ни волоска. У Нигана челюсть сводит от злого восторга: только увидел запретный плод — и весь собственный сад оказался дерьмовым на вкус. Нежно-розовое тугое кольцо наивно сжимается от стыда; член так приятно скользит вокруг, что терпения не хватает, вогнать бы его поскорее в эту сочную мякоть.       Наконец-то.       Ниган берёт его жадно, без тормозов, с тупым, животным «ещё», которое не унять. Пальцы на гибкой спине. Кожа наощупь как влажная пудра. Нигана кроет. Пульс долбит в ушах, пока он долбит мальчишку, из которого рвутся стоны и крики. Кайф такой сильный, он скорее сдохнет, чем остановится.       Под ним — не кто-то. Его пацан. Его. Делает, что скажут. Смотрит, как надо. Дышит под него. Всё остальное — люди, стены, этот чёртов апокалипсис — просто отваливается. Он берёт больше, чем может взять. Давит сильнее, чем следует. Потому что, чёрт возьми, имеет право. Сорваться с собственной же цепи, приступить свои же законы.       Охуеть как приятно.       Ниган перехватывает его через грудь, прижимается сзади. Сердце мальчишки колотит в ладонь. Жар его тела, запах и стоны, как передоз — и Нигана просто вышибает на секунду из самого себя.       Он возносится.       Его разъебывает на куски и собирает обратно. И все в нем снова цельное, крепкое — ничего лишнего.       Он перерождается.       Неохотно отлипает от чужого тела, выскальзывает в реальность из жаркого нутра. Два первых шага до столика даются с трудом.       Ниган вытирает член об салфетку, — привычное движение, он делал так тысячу раз, — и следующие несколько секунд таращится на алое пятно, пытаясь сопоставить факты.       Их сделка с маленьким дьяволом была на крови.       Но разве дьявол должен платить?       За спиной — ни звука, тишина в комнате оглушительная. Мертвая. Ладонь сжимается в кулак, комкая салфетку.       Нигана разъебывает по новой. Он наспех собирает себя сам, но на сей раз какой-то лишний осколок тяжело врезается ему в грудь. Он с трудом сдвигает себя с места и медленно обходит диван. Попутно поправляет волосы, возится с ширинкой, застегивает ремень, да что угодно, блять, лишь бы оттянуть момент, прежде чем, поднять взгляд.       Он не хочет туда смотреть.       В конце концов, остановившись напротив, Ниган все же берет себя в руки, и делает то, что всегда: широко улыбается и смотрит ебаной реальности прямо в лицо.       Его вышибло из воспоминаний ровно на том моменте, где реальность жестко въебала ему по зубам.       На том самом моменте, где только что побывав в раю, он столкнулся со своим дьяволом.       Его дьявол — всего лишь мальчишка в слезах.       Ниган сидел, глядя в одну размытую точку, постепенно возвращаясь в комнату. Стакан холодил руку, и виски в нем лениво колыхался, отражая свет. Будто ничего не произошло. Будто это просто ещё одно утро, которое нужно прожить по привычной схеме.       Вот только память, сука, не подчиняется схемам. Она упрямо дотягивала то, что он обрубил на полпути, вытаскивая не сам момент — с ним он уже разобрался, — а то, что пришло следом и оказалось куда хуже.       Ниган провёл ладонью по лицу в попытке стереть остатки этого. Не помогло. Картинка уже прилипла к изнанке век.       Неподвижный Карл. Замерший в том же положении, в каком Ниган его поставил. Спущенные до колен джинсы, задранная рубашка, мокрые волосы, прилипшие к потной шее. Он еле дышал, глядя в никуда.       Его лицо — потерянное, заплаканное, выбитое из равновесия так, что в нём не читалось ничего, за что можно было бы зацепиться. Застывший взгляд был пустым и холодным, как у мертвеца.       И только спустя пару минут после того, как Ниган обратился к нему, мальчик возродился вновь.       С его именем на устах.       «Я — Ниган».       О том, какую чудовищную хуйню только что сотворил, он понял сразу, без всяких разборов и лишних мыслей. Если бы Ниган верил в бога, то был уверен, что тот разверзнет его на месте. А если и нет, кара настигла бы его позже. Ослабевшего, обглоданного чувством вины.       Как хорошо, что Ниган и есть бог.       Он сам выстроил этот порядок, вытянул его из грязи и крови, связал на себе. Сотворенный им мир держится, значит сам он не имеет права разваливаться.       Ниган сам себе судья, и он не простил себя.              Просто отложил искупление.       Потому что заменить его некому.       Он сделал единственное, что имело смысл. Убрал. Отодвинул. Чтобы не видеть, не думать. Передал в чужие руки, где это не будет его проблемой. Закрыл вопрос так же, как закрывает любые другие — быстро, жёстко, без оглядки. Проверенная годами рабочая схема. А всё, что не работает, в его системе просто не существует.       Ниган поднес стакан к губам, вдохнул аромат и сделал глоток.       Снова перед глазами — припухшие губы и глупый, напуганный взгляд Карла, которого только что, схватив за волосы, он оторвал от себя. И снова этот вкус.       Снова.       Стакан вырвался из руки и полетел в стену. Стекло разлетелось острым веером. Виски расплескался по стене и медленно сполз вниз липкими, тёмными дорожками, собираясь в кривой, размазанный узор.       Почти месяц ремиссии — и снова рецидив.