Это новый день

Пока Жан летал вытаскивать меня из пасти титана, наш отряд соединился с другими кадетами и расположился на крышах домов в самом сердце Троста. Попытки найти выход из плачевной ситуации с газом были безуспешны. Вокруг царила атмосфера полнейшего отчаяния и уныния, которой мы с Жаном, пробыв здесь не больше десяти минут, поддались. Я узнала, что эвакуация завершилась без жертв среди гражданского населения. Это подарило лишь слабую тень радости. Нам разрешили отступить на стену, чего мы попросту не могли сделать. Никто из нас не дотянул бы до Розы с мизерными остатками газа. Оставалось только сидеть и ждать смерти в очередной раз. Получив весьма сомнительную передышку, я могла окончательно отдаться мыслям и чувствам. Как только я отошла от последней схватки с титаном и своего чудесного спасения, мышцы стали болеть с нарастающей силой. Удар спиной о землю после первого падения не прошел бесследно, теперь еще и ремни натерли так, как никогда не натирали в училище. Складывалось впечатление, что под курткой моя белая рубашка стала красной и влажной от крови и пота. Бедра саднили, руки тряслись, а голова кружилась от нагрузок, смешанных со стрессом. Я сидела на коньке крыши как в тумане. Ровно до того момента, пока память не подкинула мне картину последних минут мирной жизни Троста: я и Берта прощались, расходясь по ремонтным отрядам. Я подскочила, словно ошпаренная, чем напугала нескольких кадетов и с замирающим сердцем начала оглядывать собравшихся. Выхватить из толпы до боли знакомое лицо – это все, что было сейчас нужно. Но я его не нашла. Я даже не знала, кто был в отряде Берты и была ли она вообще среди кадетского авангарда. Может, ее распределили в снабжение?.. От этой мысли меня пробрала крупная дрожь. Насколько я знала, газовое хранилище, где и находились снабженцы, было оккупировано титанами. Что я вообще за друг такой? Как я могла забыть о Берте? А вдруг она?.. Нет, нет, нет! Плохо сдерживая слезы и пружинящую в животе тревогу, я бросилась в самую гущу бесцельно бродивших на соседней крыше кадетов. – Кто-нибудь видел Берту? – с ходу спросила я. – Кто-нибудь знает, где она? Я вертелась вокруг своей оси и пыталась прочитать по белым, как полотно, лицам ответ, но все было напрасно. Никто не соизволил мне что-либо сказать. – Хоть кто-нибудь может… мне… – я зарылась пальцами в растрепанные волосы. – Да что же это? Поймав пару сочувственных взглядов, я вернулась на свою крышу и обрушилась на конек. На несколько долгих минут я замерла, кажется, даже не дыша. Мы же с ней толком и не поговорили. Что было последним, что я ей сказала? Какая-нибудь глупость? Я не помнила. Да уж, это получалось у меня лучше всего. Не помнить. Я стиснула зубы, невольно всхлипнула и закрыла ладонями лицо. – Эй, – сквозь окутавший меня кокон горя прорвался чей-то голос. Я заозиралась и обнаружила себя сидящей на разных концах одной крыши с Жаном. – Мы ведь понятия не имеем, погибла она или нет. Зачем же драму разводить и хоронить друга раньше времени? Снова он. Я отвернулась и поджала губы. Почему рядом со мной всегда он? И почему он вечно заставляет меня чувствовать себя обязанной ему? Вот и сейчас, он благородно решил, сам умирая от страха перед близкой смертью, подбодрить меня. Какого черта я такая жалкая?! – Хватит, прошу тебя, – обреченно продолжил Кирштайн. – Жива твоя Рихтер, даю голову на отсечение. Такие просто так не сдаются. Я нелепо утерла нос кулаком и вновь посмотрела на Жана. Он сидел, развернувшись в противоположную сторону, и упирался в колени локтями. Его пальцы были крепко сцеплены между собой. Он даже не шевельнулся, чтобы взглянуть на меня – явно намеревался тихо себя жалеть и прощаться с этим бренным миром. А тут я со своими соплями. Да, всем сейчас было нелегко, не только мне. Кое-как совладав с собой, я заставила себя поверить в то, что Берта жива, ведь некоторые отряды все же смогли отступить за стену. Я кивнула сама себе и вернулась в прежнее положение. Я пересчитывала убегающие далеко вперед рыжие крыши, пока налетающий неприятными порывами ветер щипал глаза и вынуждал щуриться. Но я упорно смотрела на стену и клубящееся облаками небо за ней, как будто надеялась увидеть там что-то или кого-то. – Возможно, это последний раз, когда мы с тобой говорим, – слабым из-за слез голосом начала я, сидя спиной к Жану. – Я хотела бы поблагодарить тебя. Я уж точно была недостойна такого подарка судьбы, как твое появление в самый нужный момент, – я прерывисто вздохнула. – В общем, если бы не ты, я бы уже была дважды мертва. Жан молчал. Видимо, не знал, что сказать, или не считал нужным делать это. А я и не ждала, что он мне ответит. Я просто чувствовала острую необходимость сделать хоть что-то, из-за чего мне не будет стыдно и противно после того, как все закончится. Особенно было нужно сказать что-нибудь вменяемое Кирштайну, который, сам того не осознавая, сделал для меня слишком много. – Честно говоря, – абсолютно внезапно отозвался он, тоже разговаривая с пустотой перед собой, – это ты придала мне сил, когда я уже возненавидел себя и почти смирился с тем, что для того, чтобы быть спасителем для большинства, я должен стать для некоторых палачом. Но ты показала мне, что я не прав. Что я должен защищать тех, кого могу, и даже тех, кого не могу. Поэтому я просто не мог бросить тебя. Ты слишком дорого стоишь после всего того дерьма, что мы пережили, – последовала горькая усмешка и тяжкий, долгий вздох. – А сейчас мы все, увы, в глубокой заднице. Я пораженно перевела дух. Надо же. Совершенно не ожидала, что мои действия, направленные исключительно на искупление собственной вины, могли кого-то воодушевить. Тем более Жана, который сам кого угодно воодушевит. За его приказами и смелым движением вперед хотелось следовать. Ясно читающиеся на лице эмоции, которые ему все же удавалось контролировать, помогали сдерживать панику и внушали доверие. Настоящий лидер. Кто бы знал?.. Я уж было повернулась к нему, чтобы поделиться этим мнением, как на нашей крыше появился Конни и в шумной и непонятливой манере принялся расспрашивать Жана о сложившейся ситуации. Громким голосом и удивительной активностью Спрингер немного разбавил густую, кладбищенскую атмосферу, висевшую в воздухе. Хотя Жан все-таки не горел желанием вести долгие обсуждения. – Наконец-то можно отступить, – резко ответил он на слишком очевидный вопрос Конни и взлохматил свои пепельные волосы, – но без газа это невозможно. А мы даже заправиться не можем. – По-твоему, лучше тупо сидеть и плакаться о своей тяжелой судьбе? – возглас Конни заставил множество бледных кадетских лиц обратиться в нашу сторону. – А не рискнуть и попробовать пробраться в хранилище? Мы же все равно здесь ничего не высидим, а только титанов дождемся! Лично я была не готова даже думать о том, чтобы идти отвоевывать штаб. Сейчас мне казалось, я настолько вымотана, что и голову лишний раз не поверну. Жан хмыкнул и посмотрел на жестикулирующего Конни снизу вверх. – Я думал, ты совсем валенок, Конни, а нет, умеешь мыслить здраво. Так-то оно так, но кто из нас, кадетов, сможет руководить такой самоубийственной операцией? «Ты сможешь», – чуть не сорвалось с моих губ, но что-то остановило меня. Возможно, я не собиралась давить на расшатанную психику Кирштайна, возможно, я побоялась высказаться или просто не хотела предпринимать что-либо, тем более явно пахнущее необъятной ответственностью. – Нора, а ты что думаешь? – заметил меня Конни с какой-то надеждой во взгляде. Я даже не сразу поняла, к кому он обратился. Разумеется, ему необходимо было услышать слова поддержки, но в таком состоянии я не могла их дать. Поэтому вместо ответа я кивнула в сторону рассредоточенных по соседним крышам кадетов. Кто-то тихо плакал, кто-то, как изваяние, стоял в одиночестве, кто-то сидел на черепице, сжавшись в комок. Никто из них больше не был бойцом, и я не знала, что должно было произойти, чтобы встряхнуть их – и меня вместе с ними. – Значит, безнадега? – еле слышно проговорил Конни. Любые дальнейшие реплики были излишни. Загробную тишину разрезал знакомый звук натягивающихся тросов, который совсем сюда не вписывался. На самой большой крыше появилась Микаса. Ее красный шарф тянулся следом за ней. Она вертела головой, и я поняла, что она ищет Эрена в толпе. И только сейчас мое рассеянное внимание заметило, что его-то среди нас как раз нет. В дальнем углу только Армин сидел, скорбно опустив голову. Появилось нехорошее предчувствие, даже вынудившее меня встать, чтобы видеть, как Микаса встретится со своим другом. То, что произошло дальше, заставило всех окончательно отчаяться и потерять последние силы. Над нами проносилась пропитанная страданием речь Армина о том, что его отряд погиб, напоровшись на титанов, и Эрен Йегер – тоже. – Все они, – его голос срывался, – исполнили свой долг и героически пали в бою! По рядам кадетов пронеслись тревожные шепотки, некоторые, не веря ушам, непонимающе смотрели на Армина и стоящую перед ним Микасу. Я боялась представить, что сейчас творилось в ее душе. Как неблагосклонна и жестока судьба. Микаса, что-то сказав Армину, подняла его на ноги, рывком развернулась и качнулась, что доказало, насколько огромна была дыра, образовавшаяся в ее сердце с утратой сводного брата. В один миг Микаса взлетела, переступила сапогами по черепице нашей крыши и встала рядом со мной, зарываясь носом в свой шарф. – А где твой отряд, Нора? – бессмысленный вопрос, но я поняла, зачем он был нужен. Ее голос был таким безжизненным, что я не на шутку испугалась. Лицо Микасы скрывали черные волосы, но сама ее поза выражала напряжение и сильнейшую боль. Я сглотнула, ведь прямо сейчас должна была признаться в страшной ошибке перед другими людьми, как бы тяжело это ни было. – Все, кроме меня, погибли, – упавшим голосом ответила я, хотя вряд ли Микаса слушала. А я после этих слов не смогла сдержаться, мне необходимо было выплеснуть все, как это сделал Армин. – Погибли по моей вине. Я была их командиром и пошла вперед, но не проконтролировала, следуют ли они за мной. Когда я вернулась за ними, то… никого уже не было… Про смерть Ганса говорить было выше моих сил. Я опустила голову, спрятав покрасневшие глаза за челкой. Я ощущала на себе взгляды Жана и Конни и ждала, что теперь будет. Хоть это и был ответ на вопрос Микасы, услышать какую-либо фразу именно от нее я ожидала меньше всего. – Пойти или не пойти за своим командиром, который показал путь, было только их выбором, а не твоей виной. Когда я удивленно перевела взгляд на Микасу, она уже смотрела вперед, гордо подняв голову. Смотрела так, как будто решилась на что-то такое, на что никто и никогда до нее не смел решиться. Она твердым шагом подошла к краю и вскинула вверх свой клинок, обращаясь ко всем нам: – Мы сможем! Я сильна, невероятно сильна, сильнее всех вас. И мне по силам нашинковать всех титанов в салат. Если понадобится, то и в одиночку. А вы либо просто некомпетентные, либо бесхребетные трусы. Смотреть противно! Сидите тут и грызите ногти. Отзвучала жесткая тирада, повергшая всех в ступор. Я смотрела в спину Микасы, прямо на эмблему с перекрещенными мечами, на полы ее шарфа, которые закидывал назад ветер, и не понимала, как такое вообще возможно. Какой силой должен обладать человек, чтобы безбоязненно говорить такие слова перед целой толпой, только что узнав о смерти близкого человека, и всерьез порываться единолично рубить десятки титанов? Отовсюду послышались пугливые выкрики, которые утверждали, что Микаса спятила и подписала себе смертный приговор. Но ее волю было не сломить глупыми репликами. – Раз так, значит, умру, – заключила она, поворачиваясь лицом в сторону штаба, – или выживу. Нет борьбы – нет победы. На этих словах Микаса спрыгнула с крыши и стремительно скрылась за домами. Я только рот раскрыла, чувствуя, как в сердце поднимается буря. Рядом со мной оживился Жан и пробормотал себе под нос: – Что противно, так это речь твоя. Решила вставить нам, чтоб пошли? Не успела я переварить его слова до конца, как он развернулся к шокированным кадетам. – Эй, лоботрясы, нас что, учили товарищей отпускать сражаться за всех в одиночку? Все за ней! – заорал Жан и тоже сиганул с крыши. Одних только этих слов мне хватило, чтобы мгновенно привести себя в чувство. О том, что Кирштайн не представляет, какое имеет над всеми влияние, я подумала уже в полете, устремившись за ним. Мы старались двигаться перебежками по кровлям, обходя титанов, которые все же хватали особо неудачливых, но оборачиваться не было ни времени, ни возможности. А со сломанным собственными усилиями приводом я могла сама легко попасть в слюнявый, вонючий рот. Из-за того что, когда приходилось маневрировать, я сосредоточенно управляла УПМ с одним действующим тросом, пытаясь при этом не потерять скорость и никуда не врезаться, в голову не пробивались орущие мысли о том, что я бросаю умирать товарищей, которые случайно оказались не в том месте и не в то время. Жан как никогда уверенно вел нас вперед, пока оторвавшаяся от группы Микаса не упала, потому что растратила весь свой газ. Я чуть не свалилась сама, на краткий и ужасный миг потеряв управление. От нашей процессии отделились Армин и Конни и отправились на помощь Микасе. Жан тоже порывался, но ему напомнили, что именно за ним сейчас идут кадеты, получившие призрачный шанс, и он скрепя сердце продолжил путь. Я, к своему стыду, облегченно выдохнула. Я совершенно была не готова взять на себя груз ответственности и встать во главе, если Кирштайн уйдет. Нет, я – ведомая, а не ведущая. И я знала, чем заканчивается изменение в этом простом правиле.

***

Под нашими ногами в углу улицы собралась куча титанов. Они пожирали сразу нескольких кадетов, у которых не вовремя кончился газ. Все вокруг потемнело не только из-за вновь собравшихся грозовых туч, но и из-за нагнанного нашими врагами ужаса. Я чувствовала себя словно на кладбище, на похоронах еще живых людей – стояла и смотрела вниз, в огромную могильную яму. Мы вынуждены были остановиться, но нестерпимо хотелось поскорее возобновить движение, чтобы только не слышать хруста и чавканья. Я, постоянно сглатывая подбегающую к горлу тошноту, старательно отворачивалась и сжимала рукоятки мечей. Жан замер на возвышении, на самом краю, и ему явно было нехорошо. После всего, что он мне сказал, когда мы отсиживались в центре города, я понимала, насколько сейчас были сильны его душевные терзания. Кинуться на титанов и предпринять смертельно-глупую попытку спасти друзей или стоять и смотреть, потому что газа почти не осталось. Невозможно было в чем-либо винить его: сама я, отчитывающая его когда-то за пособничество смертям, не двигалась с места. Все равно с таким малым количеством газа я не смогла бы ни убить титана, ни спасти кого-то, ни выбраться затем оттуда. Жалкие отговорки? Но я вправду не могла себя заставить и лишь прикусила задрожавшую губу. Как бы я до этого ни старалась, ни боролась, ни храбрилась, все вернулось к самому началу… – Сейчас! – завопил Жан, отчего мы все вздрогнули и растерялись. – Пока они залипли! Титаны действительно скопились толпой в одном месте и пока что потеряли к нам интерес. Чем мы, кажется, и собирались воспользоваться. Кирштайн повел нас прочь, подальше от того места, где каждый ощутил себя предателем и последней мразью. Баллоны окончательно опустели, когда я с размаху влетела в витражное окно штаба, прикрываясь руками. Приземление вышло неудачным, и я распласталась на полу, устланном осколками. Некоторые из них тут же вонзились в кожу на ладонях, заставив скривиться, зашипеть и быстро встать на ноги. Мы оказались в темном помещении с разбросанными по полу стульями и перевернутыми столами, под одним из которых Жан потрясенно обнаружил кадетов из отряда снабжения. Рассвирепев, явно доведенный до ручки из-за всего пережитого, Кирштайн принялся отвешивать какому-то напуганному до смерти парню-снабженцу оплеухи и брызгать слюной в праведном гневе. Мы же, все остальные, уставшие и почти выполнившие свою миссию, были готовы рухнуть в изнеможении. Тут что-то огромное проломило кирпичную стену штаба, и меня отбросило в противоположный конец помещения, засыпав пылью и мелкими обломками. Когда я, давясь и кашляя, смогла подняться, то обнаружила мечущихся в панике кадетов. Они толкались и убегали из комнаты. После того как масса схлынула кто куда смог, я увидела перед собой спину Жана. Он один застыл напротив дыры в стене и смотрел в лица двух жмурившихся от улыбок титанов. Спотыкаясь о куски стены, я подбежала к Кирштайну и попыталась оттащить его от пролома, но меня отвлекло то, что головы титанов куда-то быстро исчезли и на их месте появился чей-то большой кулак. А потом справа разбилось очередное окно, и в комнате появились четыре фигуры. Истерически посмеивающийся Конни, серьезный Армин, живая и здоровая Микаса, чей боевой дух стал еще крепче, казалось, и… Берта. Она поправила треснувшие очки, повернула в мою сторону забрызганное кровью лицо и попыталась улыбнуться, но глубокий порез на левой щеке помешал ей это сделать. Однако меня все равно ничего не способно было остановить. Сначала медленно, затем как можно быстрее, сбиваясь с шага, я преодолела расстояние между нами. Не говоря ни слова, я порывисто ее обняла. Сквозь мутную пелену перед глазами я смотрела в разбитое окно, за которым прояснялось небо. Берта крепко обнимала меня в ответ, уткнувшись носом в плечо. Я никогда еще не испытывала такого облегчения. В этом аду я впервые ощутила, как у меня по-настоящему гора свалилась с плеч, и захотелось рассмеяться сквозь слезы. Какое-то время – наверное, весьма незначительное, но точно не для меня – все смотрели на наше торжественное воссоединение и не смели его прервать.

***

Лифт со скрипом опускался в газовое хранилище. Являясь частью отвлекающей внимание титанов группы, я сжимала во вспотевших, испещренных кусочками стекла ладонях старое ружье. На сей раз не один и не два человека оказались вовлеченными в самоубийственный план, а все, кто выжил, добравшись до штаба. Но от того, что мы вместе шли на смерть, менее страшно не становилось. Затянувшееся ожидание, когда же лифт наконец-то спустится, только подливало масла в огонь. Нервы сдавали, и я, возможно, могла в любую минуту потерять сознание. Когда передо мной и еще десятком кадетов выплыла из темноты жуткая рожа, я чуть не нажала на спусковой крючок до приказа, рискуя пустить всю нашу безумную идею коту под хвост. Пришлось силком взять себя в руки и заставить подождать еще чуть-чуть. Ожидание – самая мучительная и кошмарная вещь на свете. Столкнувшиеся с ней реально могут сойти с ума. От пота рубашка прилипла к ноющей спине, а израненные ладони – к ружью. Все мои многочисленные ранения покалывало, я дышала громче всех и молилась, чтобы Марко отдал приказ побыстрее. Это было невыносимо. Едва слово «Огонь!» донеслось до меня, я надавила на крючок, и мой выстрел смешался со множеством других, заливая окружающее пространство светом и превращая титаньи морды в дымящееся кровавое месиво. Потом в дело вступила наша элита, соскочив с балок под потолком, и вырезала уязвимое место на затылке каждой твари. Миссия была выполнена, и, пожалуй, не было в этом подвале кадета, который с первого раза поверил, что все еще жив. Гул оживленных голосов разнесся по газовому хранилищу, и это стало для меня самым приятным звуком за последнее время. Тихая радость помогала рукам не дрожать так сильно, пока я наполняла баллоны газом и меняла свое УПМ на другое, исправно работающее. Мы с Бертой молча сидели рядом и не спешили делиться своими историями выживания в диком котле Троста. Пока мы просто наслаждались тем, что смогли вместе одержать крохотную, но такую важную для каждого присутствующего здесь победу. Мимо прошел Армин в обнимку с несколькими баллонами сразу, и я, отложив свои дела в сторону, окликнула его: – Армин, – он остановился и подождал, пока я к нему не подойду. Когда он несколько минут назад озвучивал свой план по уничтожению семи титанов в замкнутом пространстве, я не могла перестать думать о том, насколько это дрянная затея. Однако в ситуации сражения с титанами любая попытка сопротивления заведомо считалась безумной. – Спасибо тебе. Если бы ты такое не придумал, мы, наверно, уже все полегли бы здесь. Армин скромно пробормотал, что он тут вовсе ни при чем, и очень удивился моим словам, но еще больше – протянутой для рукопожатия руке. Я должна была отблагодарить нашего общего спасителя. Не люблю оставаться в долгу – их и так у меня чересчур много накопилось, – а иногда нужно всего-то сказать «Спасибо». Тем более Армину однозначно требовалась моральная поддержка, и сейчас я в кои-то веки могла дать хоть что-нибудь полезное. Одно доброе дело было сделано, оставалось еще кое-что. За одним из подпирающих потолок столбов я нашла объект своей следующей признательности. Он сидел вместе с Марко ко мне спиной в достаточно расслабленной позе, закинув ногу на ногу. Эх, Жан – такой Жан. Я подошла ближе, оставаясь пока не замеченной, и услышала обрывки разговора двух друзей. – …ты не силен, поэтому понимаешь, что чувствует слабый, – спокойно говорил Марко. – Ты отдал нужный приказ, поэтому я пошел с тобой. И остался жив. Жан чуть не выронил баллон, который наполнял – он был, безусловно, сражен такими словами. Лицо Марко озарила самая добрая улыбка на свете. Меня всегда удивляло, как Жан и Марко вообще смогли сдружиться, но сейчас я наконец поняла. Только Марко мог понять и вытерпеть Жана, только он был его опорой, поддержкой и советчиком. Жан и Марко были как я и Берта. Люди, необходимые друг другу. Эта мысль заставила меня улыбнуться, и мышцы на лице даже заболели с непривычки. Я обошла ящики, на которых сидели ребята, и предстала перед ними во всей своей пыльной, побитой и усталой красе. – Не добавить, не убавить, Марко прекрасно сказал все за меня, – произнесла я, улыбаясь, – но все-таки. Жан, ты тогда сказал, чтобы я не хоронила Берту раньше времени. Это, честно, меня ободрило – и вот она жива. Ты сказал, что понял, что нужно защищать всех, кого можешь и кого не можешь – и вот мы все здесь, живые. Все, что ты сейчас видишь перед глазами, случилось благодаря тебе. Спасибо. Казалось, Кирштайна нельзя было еще больше ошарашить, но у меня получилось. Однако я не лукавила ни на грамм. Каждая сохраненная кадетская жизнь в сегодняшней операции – целиком и полностью его рук дело. И он заслуживал это знать.