Это новый день

Пожалуй, я не была честна на все сто, когда говорила, что никто не подтолкнул меня вступить в Легион разведки. Я начала осознавать это во время распределения, когда снова оказалась в сомневающейся толпе и должна была принять свое решение. В какой-то момент действительно захотелось уйти, из памяти начисто стерлось все, что я себе – и не только себе – внушала несколько часов назад, и мне потребовалось приложить нешуточные усилия, чтобы устыдить себя за наглое вранье и трусость и остаться на месте. Тогда я посмотрела на Берту. Она совершенно по-геройски стояла, не шелохнувшись. И я сама встала более твердо, делая три коротких выдоха для успокоения. Окончательно же я поняла, что далеко не собственные умозаключения привели меня в Легион, когда в наш первый день в качестве полноценных солдат мы прибыли в штаб. Все внутренности сжимались, и я старалась не отставать от группы, пока мы шли за новой формой. Мы попали именно в то место, где, как некоторые думали, и штамповали пушечное мясо человечества. Становилось реально страшно от мысли, что большинство из тех, кого я вижу перед глазами, не переживет ближайшую операцию. Я запросто могла оказаться среди них, причем абсолютно добровольно. Я уже не знала, как унять бешено прыгающее сердце и шум в голове. Стало казаться, что меня вовсе здесь нет, что я смотрю на все со стороны и меня ничего не касается. Но рядом шла Берта, которая одна из немногих при виде какого-то лейтенанта, встретившего нас на входе в замок, смело отдала честь, как будто только для того, чтобы служить здесь, и была рождена. Я старалась держаться рядом, надеясь почувствовать хоть каплю той уверенности, что она источала. Где-то по дороге мы встретили Эрена. Я, потерявшаяся в потоке безрадостных мыслей, чуть не прошла мимо. Было крайне необычно видеть беседующего с нами Йегера в форме Легиона после всего, что мы о нем узнали. А еще необычнее было находить сходство Берты с ним. Теперь, когда выяснилось, что она с самого начала мечтала пойти в разведчики, я не могла отделаться от впечатления, что она – женская версия Эрена. Когда я застегивала на груди пуговицу зеленого плаща, то почти ощутила какую-то гордость и правильность, но это быстро сошло на нет, так и не закрепившись в сердце. Я вновь очутилась в том паршивом состоянии лошади с шорами на глазах, которую ведут куда-то в туманную и зловещую неизвестность. Более или менее я пришла в себя опять не по своей воле. Все новобранцы из 104-го оказались в каком-то помещении, выложенном кирпичом и заставленном ящиками. Я поняла, что не помню, зачем мы все тут собрались, и принялась судорожно искать взглядом Берту, но вместо нее я наткнулась на чью-то широкую спину. Это Жан стоял прямо передо мной, и его голос только со второй попытки смог прорваться в мое сознание. – …вы слышали, каково положение дел? – Кирштайн слегка обернулся. Его взгляд встретился с моим, и я побоялась предположить, что он там увидел. По лицу Жана проскользнула мрачная тень, и он развернулся обратно к собеседникам, которыми оказались Микаса и Эрен. – Это то, на что полагаемся мы и все человечество. Мы все умрем, как Марко, а Эрен даже не будет знать этого. Его голос дрогнул вселенской усталостью, а меня затрясла мелкая дрожь. Хорошо, что под свободным плащом этого было не видно. Что я тут делаю?.. Как только обстановка вокруг стала относительно мирной, я тут же потеряла всю свою жалкую стойкость. Я выполнила то, что от меня требовалось, и цели, занимавшей разум, больше не осталось, опора моей мотивации шаталась и разваливалась. Я вынырнула из кошмара Троста, но не почувствовала никакого облегчения, потому что теперь было слишком много времени на размышления, воспоминания, душевные терзания и предположения насчет продолжительности жизни. Раньше у меня был выбор, теперь его нет, и единственное сомнительное утешение – что я не одна подписала себе смертный приговор. Как убого и позорно, сил нет. Еще и это – слепая зависимость от Йегера. – Жан, зачем ты унижаешь Эрена? – возмутился голос Микасы. Несмотря на то, что сейчас я видела только Крылья Свободы на зеленом плаще Кирштайна, слышала я все. Даже как в десятках километров отсюда, за стеной, бездумно бродят титаны. – Знаешь, Микаса, не все такие, как ты. Не все готовы взять и помереть за Эрена, – слова Жана сочились ядом. – Мы все должны знать, за что голову на плаху класть. Иначе будем колебаться в нужный момент, что мы делаем прямо в эту секунду. Я вздрогнула. Он говорил обо мне. Мне, наверное, единственной из всех новобранцев было настолько жутко. Я была беззащитной и беспомощной, и моя смерть в зубах титана являлась вопросом времени. Но теперь стало невыносимо стыдно. Кто-то пытался подбодрить себя и других, бороться со своими не менее громадными страхами и искать во всем этом зловонном дерьме смысл, а кто-то, случайно избежавший участи жертвы и, как обычно, наобещавший чего-то с три короба, был готов удавиться от ужаса и собственной ничтожности, а потом оплакать такой трагичный исход. Черт… Жан стремительно дернулся вперед и схватил Эрена за грудки. Прежде чем кто-либо успел среагировать на этот выпад, Кирштайн заговорил: – Ну что, Эрен?! Мы все реально повязаны с тобой. На лице Эрена проступило решительное выражение осознания. Такой вид даже отступившего назад Жана убедил. И меня, похоже, тоже, потому что дышать стало немного легче.

***

Первым поручением для нас, новоиспеченных разведчиков, стала уборка. Мы недолго этому удивлялись, потому что наш командир, капитан Леви, явно не был настроен на шутки. Мы молча принялись за работу, по ходу вспоминая, что такое приказы. Мне было совсем не в тягость выгребать мусор и пыль из углов замка, хотя прошло много времени с тех пор, как я работала уборщицей. Оказалось, это здорово отвлекает. Простое занятие доказывало, что жизнь, как ни странно, продолжается. И периодически я стала забывать о том, что смертельно напугана. Берта возилась где-то поблизости, вычищая глубокие шкафы изнутри. Ее, казалось, вообще ничего не напрягало. Одновременно противно и приятно было знать, что есть вокруг такие люди, которые своей энергетикой держат меня на плаву. Пока командование переключилось на слежку за другими новобранцами, я подошла к Берте и подперла плечом шкаф. – Ты как? – спросила я вполне адекватным голосом. Она выползла из недр шкафа вся в пыли и во внезапном счастье. – Смотри, – с придыханием прошептала она. – Я такого количества не видела с тех пор, как уехала из Гермины. Я заглянула в покрытый паутиной деревянный ящик, который бережно держала Берта. Там оказались бутылки из темного стекла. – Что это? – нахмурилась я и поймала укоризненный взгляд. – То, что нам, мой друг, так помогло в Тросте в тот раз. Вино. Мои брови поползли вверх. Да, вино – отменное обезболивающее. В тот самый выстраданный увольнительный год назад мне открыли поразительно действенный способ забыться и заглушить тяжелые переживания. Тогда нас с Бертой занесло ко мне домой, где мама закатила такую сцену, что поседеть за минуту было раз плюнуть. Никто так и не понял, что привело ее в бешенство, но она дико орала, била себя кулаками, а потом начала метать в сторону меня и Берты ножи и другую утварь. Ее успокоили без моего участия, выставив нас за дверь. Больше мы в тот день не появились там и даже не попрощались с Мэри и Софи. На нас обеих это произвело сильное гнетущее впечатление. Мало того, что я сама испугалась до смерти, прямо как в детстве, так еще и была ответственна за то, что моя лучшая подруга увидела такое. Да уж, пришлось принимать экстренные меры в местном трактире, где всем было плевать на возраст. Я до сих пор помнила ту благословенную пустоту в душе и тяжесть в ногах. В моем мозгу даже не успела оформиться крамольная мысль насчет одной из бутылок, как ее тут же пресекли на корню. – Что тут у вас, детишки? – капитан Леви возник как из-под земли. – Ящик с алкоголем, сэр, – отрапортовала Берта. Будь у нее свободны руки, она бы точно отдала честь. – Вот как? – глаза капитана льдисто сверкнули. – Поставь на место, рядовой, и продолжай соскребать плесень со шкафов. Вернусь – проверю. Когда он ушел протирать пыль в другом конце помещения, я приблизилась к уху Берты и попыталась пошутить: – Как думаешь, какова вероятность того, что вечером все командование соберется и опустошит этот ящик? – Не знаю, – слишком просто ответила она и прилежно вернулась к работе. – Какая разница? Я застыла с тряпкой в руке. Берта не воспользовалась возможностью подшутить и посмеяться? Тем более над вышестоящими, которые всегда вызывали у нее ироническую усмешку? Да еще так быстро свернула диалог? Я неловко потупилась, чувствуя, как щеки слегка краснеют. Похоже, отныне у Берты служба вставала на первое место.

***

Тренировки с капитаном Леви проходили жестко. На его фоне Шадис казался теперь самим очарованием. Хоть Леви и был непредвзятым и сдержанным, порой с ним рядом становилось дико не по себе – больше, чем с вечно орущим инструктором училища. Было непонятно, чего ждать и опасаться. Капитан Леви не щадил никого, размазывал нас тонким слоем по стенке, унижал ровным голосом. В таком знакомстве с командованием и его требованиями прошла тяжкая неделя. За это время я почувствовала, как постарела на пару лет. Когда куда-то испарилась поддержка Берты, которая упорно отрабатывала приемы разведчиков где-то в стороне, все резко стало неподъемным. Я ни к чему не могла привыкнуть и ощущала себя никчемной. Во время очередной тренировки по рукопашному бою под надзором капитана начался дождь, усиливающийся с невероятной скоростью, и я, вымотанная, как будто первый раз столкнулась с нагрузками, поспешила спрятаться под раскидистой кроной ближайшего дерева. Там, выжимая косу, я обнаружила Жана. Привалившись к стволу, он стоял в одной рубашке с засученными до локтей рукавами и упирался ладонями в колени. Не знаю, чем он занимался, но я давно не видела его таким уставшим. – Ты что, бежал сюда от стены Мария? – я долго прокручивала в голове эту фразу и решала, стоит ли ее произносить. Я чувствовала себя неуверенно даже в общении со старыми товарищами. Откуда взялась эта пропасть?.. – Какое у тебя, оказывается, милое чувство юмора, – хрипло ответил Жан. – Нет, я просто попал под горячую руку капитана и получил индивидуальное задание. Немного пробежался. Но дождь, по-моему, отличный повод считать мою миссию выполненной. Жан повернул ко мне голову. К его лбу прилипла потемневшая от влаги челка, и вообще он выглядел так, словно только что вылез из реки. Он ухмыльнулся на свой обыкновенный манер, но что-то все же было не так. Его слова были пропитаны наигранной беспечностью. И, как бы Кирштайн этого ни скрывал, я знала, в чем дело. – Как тебе здесь? – спросила я, зайдя издалека. Решила вывести его на разговор. Мне казалось, что, если я услышу о чужих трудностях, станет немного проще жить дальше. – Ну, для человека, который неделю назад был уверен, что пойдет в Военную полицию, вполне неплохо. Хотелось бы ему сказать, чтобы он перестал паясничать и ответил серьезно, но кто я такая, чтобы требовать этого. – А тебе как? Каждый раз, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что ты ничего не соображаешь от ужаса, – хмыкнул Кирштайн, наклонившись ко мне. Я чуть не вспыхнула. Возможно, и не стоило так сильно заботиться о его чувствах и моих правах, потому что Жан явно не собирался церемониться. Я не знала, что это было – защитная реакция или неудачная попытка разрядить обстановку, – но меня оно определенно задело. Одно дело самой рассуждать о том, как все у меня плохо, совсем другое – слышать это от кого-то постороннего. Тут же захотелось оправдаться, возмутиться, опровергнуть все, но перекрыло эти порывы одно – стыд. Как будто меня застукали за чем-то неприличным. Поэтому я собиралась защищаться. – На твоем месте я бы не строила такую насмешливую гримасу, потому что я знаю, что ты недалеко ушел от меня. Ты никак не можешь прийти в себя, найти себе место, потому что все совсем не то, чем было раньше. Ты думал, что, принимая благородные решения, вроде поступления в Легион, будешь меньше бояться или сомневаться. Но – вот незадача – все становится только хуже, потому что ты не можешь сбежать от прошлого и от самого себя. И чем же ты занят в итоге? Срываешься на ком-то, якобы показывая, что тебе все нипочем. На самом же деле ты показываешь, насколько ты разбит и жалок. Стоило закончить и выдохнуть, как я сразу же пожалела о том, что вообще раскрыла рот. Уязвленная гордость совершенно не стоила того, чтобы напоминать Жану о том, что он потерял в битве за Трост, а именно это я сейчас и сделала. Самым жестоким и гадким образом. На моем лице должно было читаться раскаяние, но Жан продолжал выглядеть так, будто бы я зарядила ему несколько пощечин и окатила ведром помоев. Я хотела извиниться, но тут ледяной голос капитана Леви, подошедшего бесшумно, как смерть, раздался у меня над ухом: – Неужели вы боитесь растаять под дождем, принцессы? Я, кажется, не давал разрешения на отдых. Так что быстро на поле, пока я не отбил вам почки. Мы поежились и поплелись под ливень на огромную площадку, где, несмотря на погодные условия, полным ходом шла тренировка по ближнему бою. Леви, проходя мимо нас с Жаном, безэмоционально кинул: – Не стойте как безмозглые коровы. Объединяйтесь в пару – и вперед. Я, к слову, не буду возражать, если вы сломаете друг другу челюсти, чтобы больше не повадно было вести задушевные беседы на тренировках. Как только мы остались вдвоем, щурясь от потоков воды, непрерывно лившихся с неба, я собралась объясниться, но выброшенный вперед кулак Кирштайна не дал этого сделать. Я в последний миг увернулась, отошла на несколько шагов, подавившись словами, и недоуменно посмотрела на Жана. – Да, твои навыки стали лучше с того раза, – тряхнул кистью он, недобро прищурился и встал в стойку. Он намекал на ту утреннюю тренировку в кадетском корпусе, на которой меня потрепали не без его участия. – Жан, – я нервно поправила мокрые волосы, не зная, что надо сказать, но он раздраженно цокнул языком. – Почему ты решила, что можешь не выполнять приказы? Капитан сказал драться, значит, дерись, а не валяй дурака. Ты этим и так слишком долго занималась. Не ему меня учить! С этого момента мы оба злились как никогда, а злость во все времена была хорошим стимулом к действию. Я, почти рыча, набросилась на Жана и пару раз даже достала до его лица кулаками, прежде чем мои руки захватили и прижали к спине. Дежавю. Мышцы неприятно потянуло, и я отчаянно забрыкалась. Ноги месили рыхлую, размытую землю, но Жан держал крепко. – Видимо, я ошибся, – заговорил он с едва сдерживаемым гневом, – драться лучше ты не стала. В пору было заорать, осыпать ругательствами, попробовать ударить его затылком в нос, но я ничего из этого не сделала – на меня произвела какой-то странный эффект его реплика, точнее то, как она была произнесена: куда-то мне в шею, закоченевшую и покрытую каплями дождя. Его дыхание обожгло там кожу, и от этого места по всему телу иголками разбежался жар. Что за чертовщина творится? Жан выпустил меня неожиданно, и я чуть не пропахала носом по траве. Встав на ноги более твердо и обернувшись, я посмотрела на мрачно торжествующего Жана. Я причинила боль ему, он – мне. Отыгрался. Не мне судить. Такова была политика его и еще тысяч людей. Однако я не могла отвести взгляда от его мокрой рубашки, слишком уж откровенно облепившей торс – просматривались почти все мышцы, – от его рук, на которых вздулись вены. Черт, в моей жизни никогда не было парней, зато была поразительно быстрая привязанность к хорошему отношению. Я дала себе пару воображаемых пинков и довольно легко вызвала в душе чувство давно поселившегося там отвращения к себе. Похоже, я переступила порог нервного срыва.

***

Наступил вечер и, как это принято, принес с собой не самые приятные события. Берта по быстро возникшей традиции ускакала на дополнительные тренировки, а я осталась одна и еще долго стояла на том месте, где мы поспешно разошлись. Я общалась с ней только по утрам, потому что мы жили в одной комнате, и в столовой. В остальное же время я лишь мельком видела ее на тренировках. Мне было обидно и одиноко, а эти чувства было противопоказано испытывать испуганному и запутавшемуся человеку. Я уже неделю была членом Легиона разведки, и мне все больше хотелось повернуть все вспять, забрать назад свои слова о смысле жизни и смене мировоззрения и уйти отсюда. Только вот где мне будет лучше? Я никогда не избавлюсь от параноидального чувства, что везде за мной на расстоянии шага следует смерть. Я сходила с ума. Чуть ли не слышала, как со скрежетом едет крыша. В это позднее время нас, неокрепших новичков, оставляли в покое, но скоро обещали начать поручать дежурства. Я бесцельно брела вдоль поросших мхом и вьюном стен замка. Прохладный после длительного дождя ветер забирался под короткую форменную куртку. Хоть сменная одежда и была сухой, я чувствовала, как мерзнет и покрывается липкими мурашками все тело. Голова была болезненно пуста, что определенно являлось приметой на пути к сумасшествию. Я остановилась в нескольких метрах от второго, неиспользуемого, входа в замок. На каменном бортике крыльца сидел Жан. При виде него внутри что-то дрогнуло и постаралось подсунуть разуму непрошеные мысли, но я сразу же переключила свое внимание. Свет лампы, висевшей на стене над закрытой дверью, играл бликами на волосах и понуром лице Кирштайна, что напомнило о погребальном костре. Я повела плечами. Меня накрыла волна вины и смущения. В последнее время что-то меня слишком часто кидало из огня да в полымя со всякими противоречивыми и непонятными чувствами. И так хватало проблем, а тут еще и с фокусами расшатанной психики приходилось разбираться. Жан заметил меня и показательно выпрямился, скользнув взглядом по моему лицу. – Есть, что добавить? – поинтересовался он так, будто мы продолжали прерванный минуту назад диалог. Я не заметила, как подошла и села на другой бортик, рассматривая сгнившую, заросшую деревянную дверь и ржавый цепной замок. Со стороны мы с Кирштайном, наверное, выглядели как стражи богом забытых ворот в мир, где нам были не рады и где мы не могли прижиться. Весьма иронично, если подумать. И печально. Пропало всякое желание извиняться, к тому же я этого не любила. Мне всегда было довольно трудно сказать что-то эмоционально сильное: «Прости», «Я люблю тебя», «Я буду рядом». Со вздохом я стряхнула несуществующую грязь с ткани брюк. Повисло грузное, угнетающее молчание. Но это однозначно был момент, когда никто не собирался притворяться и юлить. Сейчас можно было получить утешение, некую странную поддержку. Да, я желала услышать собственными ушами, что кому-то так же тяжело, как и мне. Как бы это ни звучало, но Жан был отличным кандидатом. – Почему ты пошел в Легион? – я знала, что наверняка сыплю ему соль на рану, но мне нужно было с кем-то поговорить, покопаться в другом человеке. Жан выдохнул, и в густом ночном воздухе образовалось и тотчас исчезло облачко пара. – Я просто не хотел, чтобы во мне разочаровывался… – фраза оборвалась. Кирштайн замолк, наверняка боясь выдать свое все еще нестабильное внутреннее состояние. Для него было перебором проявлять очевидную слабость больше раза на виду у одного и того же человека. Тем не менее он был честен. Я кивнула самой себе, но вдруг услышала продолжение: – А ты? – Ты правда хочешь узнать? Это не очень… ох, как бы это сказать?.. – Меня уже ничем не удивишь. Про себя я усмехнулась. Еще бы, он и так знал обо мне больше, чем положено. – Вначале я искренне верила, что иду сюда только потому, что я изменилась, стала благороднее, возвышеннее, но, по сути, все оказалось более прозаично, – я посмотрела на свои пальцы. – Так бывает, когда угроза на время исчезает и ты получаешь отдых: появляется куча времени, чтобы разобрать свой тухлый мозг на кусочки и понять, что теперь-то у тебя нет выхода. «И мне отчаянно нужно понять, что кто-то возьмет на себя чуть больше мучений, чем я». Как это было низко. Я прижала ладонь к лицу. Легче не стало. – Давай поговорим о чем-нибудь другом, – почти взмолилась я. Не думала, что может стать еще хуже, чем было. – Я же сказал, меня ничем не удивишь, – ответил Жан спокойно, – и ты сама подняла эту тему. – Да, но я ведь не знала, что это так мерзко прозвучит. В моей голове все выглядело значительно лучше, – я зажмурилась и запрокинула голову. Мой слух уловил короткий, непонятный смешок. – Мы уделяем слишком много внимания и сил тому, чего уже не изменить. – Предлагаешь плыть по течению, что ли? – А у кого-то на этой прогнившей земле есть выбор? Я медленно повернулась всем корпусом к Жану. Налетевший порыв ветра ощутимо потрепал наши волосы, придав немного суровости и значительности беседе, и умчался дальше. В кустах стрекотали сверчки, а огонек свечи в лампе над головой трепыхался, отбрасывая рваные тени. Я никогда не любила ночь, но у нее было одно неоспоримое преимущество: только в это время люди могли стать честнее, привлекательнее и даже мудрее. Этот воздух, ветер, запахи, звуки – все то, что ночь брала у других времен суток и окрашивала на свой вкус, – способствовали глубоким откровениям и размышлениям. Жан встретил мой взгляд. Мы постоянно – будь то мир или война – оказывались бок о бок перед лицом беспощадной реальности. Это было отчасти смешно, отчасти очень странно, но факт оставался фактом. Поэтому я вдруг подумала, что знаю о Жане многое, но мне этого недостаточно. Как будто теперь я больше не могла пройти мимо него и не зацепиться за возможность влезть в душу. Ведь он переживал то же, что и я. Это могло быть неправильно, но я осмелела и все равно спросила: – У тебя же есть семья? Жан скривил губы в подобии улыбки, сцепив руки в замок перед собой. – Я предпочел бы быть сиротой. Я вспомнила, как однажды, еще в училище, Жана навещала женщина, весьма заботливая и сердобольная, но он обошелся с ней очень грубо, выгнал, накричал. Еще тогда я подумала, что это, должно быть, его мать. А сейчас я была уверена в этом, что мне совсем не понравилось. Единственное, что в моем воспаленном мозгу осталось неизменным после рокового дня распределения, так это принятие мамы такой, какой она была. – А представь, если бы твоя мама сказала: «Я предпочла бы быть бесплодной, чем иметь такого сына». Жан поморщился. – Заделалась в моралистки? Гиблая затея, знаешь ли. – Я знаю, что тебя задели мои слова. – Не заставляй меня задевать тебя, Нора. – У тебя нет повода стыдиться матери, Жан, – я в тон ему выделила его имя. Я с поразительной точностью находила все его слабые места и нещадно била по ним. Пора было остановиться. Я не изверг и не садист. – А у тебя? – язвительно спросил Кирштайн. Да что же такое? Как ему нравится переводить стрелки. – Поверь мне, есть, но я больше не занимаюсь такой ерундой. – Это искренние и хорошо обдуманные слова или что-то из серии «Спустя время я передумаю»? Я стремительно переходила на ту стадию общения с Жаном, где находились Берта и Эрен. Кирштайн хотел меня поддеть и нарваться на резкость, я сама ему это позволила. И сама же и вынудила – по сути, навязалась. – Ты ничего не знаешь о моей маме, – я покачала головой. – Ладно, кажется, ты снова хочешь поговорить о чем-то другом, да? – распалялся Жан. – Раз уж ты решила, что мы с тобой лучшие друзья, то позволь дать тебе совет: поговори уже с Рихтер и поплачься в жилетку ей, ведь во многом она причина всех твоих проблем. Я опустила плечи и замерла. Подобный стиль общения хоть и был весьма интересным и действительно честным, но я не хотела становиться для Жана врагом. Я, ожидаемо, ощущала связь с ним. Мы через многое прошли вместе, многое сказали, многое видели, многое сделали. И сейчас мы оба выпускали пар и вываливали друг на друга те тяжелые и темные чувства, что скопились в душе. Возможно, Жану даже был больше нужен наш разговор: ему было в несколько раз труднее, чем мне. – Ты прав, – вздохнула я и потерла уставшие глаза. Жан фыркнул, но заметно расслабился. Видимо, то, что я не стала спорить с ним дальше, не дало ему окончательно превратить меня в раздражающий фактор. – Спасибо тебе, – искренне произнесла я, и на моих губах появился намек на улыбку. Удивительно, что из всего многообразия сильных чувств выражать благодарность было проще всего. – Чего? – его лицо вытянулось в ожидании подвоха. Потом Жан мотнул головой, провел пятерней по волосам, усмехнулся и вполголоса сказал: – Да ты прям… женская версия Марко. Я не знала, как на такое заявление реагировать. Смущаться, гордиться, недоумевать, расстраиваться? Что могло ему напомнить во мне Марко? Однако Жан не ждал от меня ничего больше. Он поднялся и покинул свою вынужденную собеседницу. А я была больше, чем уверена, что пожалею о том, что произошло этим поздним вечером. Спустя два часа мне снился Трост. Под ногами не было видно брусчатки из-за крови, и сапоги по щиколотку утопали в этой нескончаемой реке. Я шла куда-то вперед, поднимая в воздух брызги, а с тротуаров меня провожали пустыми взглядами истерзанные трупы кадетов. Впереди, в противоположном конце улицы, появилась расплывчатая, высокая тень, с каждым шагом которой я дрожала вместе с землей. Я развернулась и попыталась убежать, но словно разучилась передвигать ногами и оказалась в огромном кувшине с красным киселем. Тогда я стала звать на помощь, но мой севший голос слышали лишь мертвецы. В живых осталась я одна, что собиралась исправить приближающаяся тень. Я спиной чувствовала гнусную улыбку на ее невидимом лице и пыталась вырваться, спастись. Но ноги вдруг не нащупали под собой земли, и кровавая дорога стала удаляться от меня. Я, забыв собственное имя, плакала как никогда в жизни, и казалось, что рыдания просто разорвут легкие, сердце, грудную клетку раньше, чем я окажусь съеденной. Я билась в агонии, срывала голос, но острые черные зубы неумолимо смыкались на моем поясе, чтобы перекусить пополам. Когда вспышка жгучей боли только начала зарождаться, я раскрыла горящие от слез глаза. Сон словно продолжился дальше, потому что мой безудержный плач перенесся в комнату штаба Легиона разведки вместе со мной. Хотя, возможно, часть меня так и осталась корчиться в той пасти последние секунды своей жизни. Я соскочила с кровати, щурясь от зажженного соседками света, и схватилась за голову. Я жадно глотала воздух, но совсем его не получала и задыхалась. Меня мутило, перед глазами темнело, а огромный комок закупорил глотку. Единственным, что я видела в комнате, был силуэт титана, на чьей груди неестественно выделялись алые пятна. Почему мои кошмары никогда не кончаются? Почему я просто перехожу из одного в другой, который оказывается еще длиннее предыдущего? Бесконечность, помноженная на два. Я не могла выносить этого, но я не знала, куда спрятаться, куда забиться. Везде, везде, везде они. Криком я попыталась прогнать образы и мысли из гудящей головы. Но тут словно упала лицом в холодную воду, которая смыла слезы из глаз, вытолкнула ком из горла и сбила с ног. Я обнаружила себя на полу своей спальни в штабе. Вся мокрая, с лезущими в рот волосами. Обзор наконец прояснился, и я увидела не на шутку обеспокоенную Берту и нашу молчаливую соседку Фрэн, окончившую кадетское училище восточного округа. Она стояла надо мной с кувшином в руках и брезгливо морщила нос. – Скажи спасибо, что это не ночной горшок, психичка, – Фрэн обрушила кувшин на тумбочку и забралась в кровать, накрываясь с головой одеялом. Мое дыхание было гулким и шумным, губы дрожали, ресницы слиплись. Я шмыгнула носом и неловко поднялась. С волос тут же закапала вода, отбиваясь дробью о доски пола. Берта накинула на мои плечи плед и усадила на кровать, растирая мне спину. Меня трясло. Вглядываясь в темные углы комнаты, я по-прежнему видела ту тень и кожей ощущала ее выжидающую улыбку.

***

Кажется, трос не вонзился в кору дерева и не закрепился. Или, может, я просто забыла нажать на спусковой крючок. Так или иначе, я, грохнув коробами, полетела навстречу лесной траве. Какие-то широкие ветви замедлили и смягчили падение, но во многих местах оцарапали неприкрытые одеждой участки кожи. Я приземлилась на спину, и, помимо новоприобретенных, заболели и старые повреждения. Слишком часто я падаю навзничь, и когда-нибудь просто больше не смогу встать. На тренировке по пространственному маневрированию в этой части небольшого леса, прилегающего к штабу, была только я и вездесущий капитан Леви, который умудрялся следить за всеми новичками. Он-то и оказался единственным, кто увидел мое физическое и моральное падение. Я стояла, потирала бока и хмурилась в терпеливом ожидании своей судьбы, которая имела бесстрастное лицо капитана. – Что произошло на этот раз? Прилегла отдохнуть? – приближаясь ко мне, спросил он. – Трос не закрепился, – пробубнила я. Вместо ответа капитан Леви вырвал у меня из рук пульты, нажал на спусковые крючки, и по обеим от него сторонам из моего привода вырвались тросы, намертво впившись в ближайшие деревья. А капитан ведь даже не смотрел, куда целится. – Так, – прищурился он, – как там тебя?.. Неважно. Я редко устаю, но твой случай – исключение. Я реально устал постоянно ловить тебя за отлыниванием от тренировок. Мне абсолютно наплевать, в чем твоя проблема – разгребай ее сама, тут не стоят на каждом углу мамочки с носовыми платками. Это армия, и если ты недостаточно сильная, то умираешь кроваво и мучительно. Так что если я еще раз увижу тебя не бешено тренирующейся, то я скину тебя с Розы. А уж в какую сторону – решу на месте. Я понятно выражаюсь? Я кивнула, мечтая уменьшиться до размеров пылинки. Капитан молниеносно умчался, а я так и осталась стоять посреди леса. Что творилось в моей голове, и мне было непонятно. Какое там. Я чувствовала себя в ловушке собственного разума, который продолжал генерировать жуткие картины из снов и реальности. Временами я даже переставала видеть перед собой то, что было на самом деле. У меня всерьез начинались галлюцинации. Все мои страхи постоянно были со мной, внутри меня. Я была просто не в состоянии сосредоточиться и взять себя в руки, потому что, как я уже сказала Жану, невозможно сбежать от себя самой, поэтому ситуация с каждым днем только усугублялась. После окончания тренировки на грязно-зеленые пятна на моих коленях обратила внимание Берта. «В кои-то веки вообще обратила на меня свое королевское внимание», – озлобленно подумала я. Казалось, после спектакля, который я устроила ночью в лучших традициях своей матери, Берта посмотрела на меня под другим углом. Теперь на ее лице я наблюдала такое сострадание, которого никогда за ней не замечала. И это было совсем не к месту. – Все в порядке? – она дотронулась до моего плеча, словно была заботливым родителем. – Ничего не в порядке, – обида и нервные переживания внезапно вырвались наружу. – Я не знаю, как в твоем мире высоких, солнечных целей, но в моем пропахшем отходами мирке ничего не в порядке! И я не удивлена, что ты этого не заметила. Наверно, стоило раньше устроить истерику и разбить себе что-нибудь, а то ты слишком занята, чтобы просто так спросить, как у меня дела. Ее рука сползла с моего плеча, и Берта непонимающе уставилась на меня. Ах, как удобно! Игнорировать, а потом строить оскорбленную невинность. – О чем ты говоришь, Нора? Если у тебя какие-то проблемы, я всегда тебя выслушаю… – с расстановкой проговорила она. – В перерывах между тренировками, я полагаю? – мои претензии конкретно сейчас зазвучали не очень убедительно, но меня уже было не удержать. – Прости уж, но мы солдаты, и тренировки – наша рутина. Я нервно закивала, сжимая губы. Она говорила со мной как с душевнобольной. Так Софи говорила с мамой, кормя ее с ложечки. – Эй, ты, падучая! – через двор замка к нам шел капитан Леви. – Сегодня заступаешь на ночное дежурство вместе с Кирштайном, если вы с ним такие друзья-приятели. В восточном крыле в десять часов. Без опозданий и без твоих излюбленных фокусов, ясно? Не слышу, рядовой. – Так точно, капитан, – я неуклюже отдала честь, чуть не обрушив на него бушевавшую во мне злость. Капитан Леви смерил меня очередным равнодушным взглядом и удалился. Раздувая ноздри, я гипнотизировала примятую траву под ногами. Не было никаких сил смотреть на Берту, хотя она все еще ждала от меня объяснений. – Помнишь, ты тогда сказала, что тебе совсем не страшно? – угрожающе тихо произнесла я. – Но, видишь ли, страшно мне. Я подняла голову к посеревшему небу, неотвратимо нависшему над замком, деревьями и всеми нами. Потом развернулась на пятках и молча направилась в штаб. Берта за мной не пошла.