Это новый день

Разуверить, разочаровать, заставить сомневаться человека всегда очень просто, а вот добиться обратного – задача почти невыполнимая. Я понимала, что вокруг происходило множество вещей, способных оживить меня и отвлечь от варки в собственном соку безысходности, но из-за пары – всего лишь пары – событий я была выбита из колеи и находилась от нее так далеко, что, чтобы снова встать туда, надо было ее сначала найти. В человеческой природе, такое ощущение, было заложено стремление быть несчастным и страдающим. Но от осознания того, что я сама во всем виновата, не было лучше. Я не чувствовала ног под собой, когда шла на дежурство вечером и не ждала никаких изменений в своем состоянии от работы. Жан встретил меня на месте и пересказал указания, переданные командиром. Мы должны были стоять на посту до половины второго ночи, до прихода смены, в той самой комнате, где мы проходили обряд посвящения капитана Леви с помощью уборки. Теперь это помещение было сумрачным, свет давали только четыре факела, зажженные невпопад на каменных стенах. В довольно высоких, но узких окнах было безнадежно темно, и я отчетливо видела в стеклах отражение своей скрюченной, унылой фигуры. По периметру все так же стояли шкафы, столы и скамьи. Я сразу же рухнула на одну из них. Нас не собирались проверять, нам не дали никаких суровых приказов, вторая дверь в другом конце комнаты была закрыта, и я даже не знала, почему мы дежурим именно здесь. На самом деле меня это мало волновало. Кирштайн какое-то время стоял ровно, словно взаправду собирался нести пост добросовестного часового. Как будто тут есть, что охранять. Потом он с облегчением сел поблизости и вальяжно закинул ногу на ногу. Да, мы всем своим видом показывали, что снизошли до этого дежурства. Я не горела желанием снова общаться. Язык просто не ворочался, глаза слипались – от сегодняшнего изнурительного дня и прошлой ночи. Я прикрыла их неосознанно, и, как по команде, под веками засверкали красными вспышками образы титанов, необъятных пастей и сотен зубов. Они перекусывали кости и разрывали плоть, не пряча улыбок. Из их ртов падали куски человеческого мяса прямо мне в руки, пачкая в крови и слюнях. Я судорожно дернулась, распахнув глаза, и схватилась пальцами за скамью, на которой сидела. За какие-то считанные секунды меня прошиб холодный пот и прилепил рубашку к спине. – Ты чего кричишь? – встревоженно спросил Жан. О чем это он? Спустя пару секунд я действительно ощутила задержавшийся в груди крик. И он вполне в итоге мог вылиться в рвоту: она клокотала где-то в пищеводе. Я почувствовала, как от лица отхлынула кровь и оно буквально окаменело. – Эй, Нора? Кирштайн порывался подойти ко мне, но я выставила в его сторону руку, которая тут же затряслась, как у пьяницы. – Уйди, – промычала я, когда все же обнаружила перед собой присевшего на корточки Жана. – Что случилось? – А то ты не знаешь? Я не хотела ничего ему объяснять, но Жан понимающе вздохнул и поднялся. Он прошелся по комнате, потирая лоб, и остановился у большого шкафа. Я бездумно следила за ним, а потом меня осенило. – Жан, открой шкаф и посмотри, есть ли там средних размеров деревянный ящик. Кирштайн нахмурил брови, но быстро сделал, что я сказала. И на свет появился тот самый пыльный ящик. Надо же, хоть в чем-то Берта мне здесь пригодилась. – Тяжелый, – отметил Жан и поставил ящик на скамью рядом со мной. Иногда, чтобы реально полегчало, надо делать не слишком благородные, одобряемые и приличные вещи. Я поняла, что никакие слова и поступки не помогут мне эффективнее хорошего вина – поэтому молча отбросила крышку ящика на пол и выхватила первую попавшуюся бутылку. Она оказалась полной. Я неловко выдернула пробку и, не раздумывая больше, приложилась к горлышку. После пары внушительных глотков я поморщилась и с шумом втянула в себя воздух. Горло объяло колющим огнем, но мне это даже понравилось. – Отчаянные времена требуют отчаянных мер? – задумчиво и чересчур серьезно поинтересовался Жан. Он рассматривал выцветшую этикетку на другой бутылке, а я вытерла рот ладонью и отсалютовала ему. – Присоединяйся, тебе ведь тоже есть что утопить в парах алкоголя, – я говорила хрипло и сдавленно, как будто уже много лет глушила вино бочками. Хотя с такой жизнью я была бы не против стать алкоголиком и умереть в канаве. Быть может, бесславная смерть, зато легкая и, в каком-то смысле, даже счастливая. Жан скептически перевел взгляд с меня на бутылку в своих руках, а я не стала дожидаться компании. На сей раз я зашлась оглушительным кашлем, но, облизнув губы, я только усмехнулась и принялась разглядывать на просвет жидкость за почти черным стеклом. Ее едва было видно, но она так красиво и заманчиво плескалась, что я не посмела отказать ей и сделала новый, более скромный глоток, смакуя выдержанный годами вкус. – Ты выглядишь жутко, – заключил Жан и слегка наморщил нос. Мой желудок быстро обволакивало тепло, а ноги немели, словно я прошла не один километр и наконец-то присела заслуженно отдохнуть. – Слушай, Жан, – заговорила я беззаботным тоном, – еще не так будешь выглядеть, если ты насмотрелся интереснейших и невероятно реалистичных снов, предварительно посетив чудный город в компании больших, добрых и улыбчивых друзей, которые так любят вкусно покушать и пообниматься. А задолго до этого увлекательного путешествия ты прожил самые лучшие годы жизни в обществе юродивой мамочки, наивной сестренки и суетливой бабуси, которые так любезно сели тебе на шею, свесив ноги, и отправили становиться самостоятельным и взрослым в обществе самостоятельных и взрослых дядь и теть, дающих тебе аж целую монету за какую-нибудь незатейливую работенку. Например, мытье полов или чистку туалетов. Закончив этот монолог почти на одном дыхании, я уже не помнила его начала и окончательно согласилась с тем, что самым правильным решением за последнее время будет напиться и забыться. Жан переставил ящик на пол и молча опустился на скамью. Его губы почему-то побелели, он несколько секунд смотрел перед собой не мигая, а потом резво расправился с пробкой в своей бутылке и чокнулся со мной.

***

Я никогда не предполагала, что головокружение может быть настолько приятным. Давно избавившись от куртки и галстука, я махала на себя ладонью и посвистывала. Иногда казалось, что сознание покидает меня, обещая сон без сновидений, но еще немного побыть в реальности хотелось чуть больше, чем отдаться тьме. Жан залихватски прикладывался к бутылке. Мы уже не заморачивались и пили из одной, передавая ее друг другу. Меня пару раз посетили странные мысли на его счет. К примеру, когда он глотал, его кадык двигался как-то особенно завораживающе, а эта расстегнутая на пару верхних пуговиц рубашка ему чертовски шла. Все это с медленным кипением смешивалось в моем мозгу, составляя такие причудливые схемы, что я просто время от времени бросала думать. Каждый новый глоток жег внутренности, а прямо в голове словно пророс куст винограда и щекотал черепную коробку, но я почти ничего не соображала и едва могла вспомнить, с чего у нас началась такая пьянка, хотя ответ болтался на поверхности. Я не чувствовала ничего, кроме сосущего опустошения и усталости, а я точно знала, что должна была чувствовать что-то еще. Что же?.. В уголке рта застыла капля вина. Я стерла ее языком и взглянула на Жана. Он сидел лицом ко мне, закинув одну ногу на скамью, и упирался спиной в шкаф. Я хотела спросить у Кирштайна, не помнит ли он случаем, что за чувство забыла я, но столкнулась с ним взглядом. Его глаза блестели, как у больного в лихорадке или как у человека, который внезапно обрел кучу денег. Впрочем, это, наверное, было одно и то же. Жан смотрел на меня, а мой расплывающийся, как сыр на сковороде, мозг не мог никак понять выражение его светло-карих глаз. Светло-карий, какой необычный цвет… Голову с поразительной настойчивостью стала разрывать мысль, что Жану непременно известно, что я должна была чувствовать. Я поставила бутылку на пол и повернулась к нему всем телом. Жан проследил за этим действием, потом снова посмотрел в мое лицо, которое, по ощущениям, сейчас было краснее красного. Разум все еще распирала пустота, а на языке крутилась масса слов и вопросов. Они были готовы сорваться и остаться не осознанными собственной владелицей. Мне срочно надо было почувствовать что-то еще. – Да ну? – Жан слегка дернул меня за особо длинную прядь волос, выбившуюся из косы и свисавшую прямо перед носом. Похоже, я все-таки обронила какую-то фразу, из тех, что заполнили рот и пощипывали язык. – Ну да, – выдавила я и заметила, что нахожусь очень близко, но не успела – или просто не подумала – смутиться. Нужно сделать всего лишь шаг, а там – как получится, уже не имеет значения… Я подалась вперед и прижалась губами к губам Жана, которые оказались более обжигающими, чем алкоголь и кожа титана вместе взятые. Я просидела так недолго, секунд пять, а может, конечно, и тридцать пять. Отстранилась. Жан не ответил, оставаясь все в том же положении и с тем же выражением лица. Только в его взгляде, мне показалось, что-то изменилось с чужеродным блеском. А потом на меня нахлынуло. Хотела что-то почувствовать? Получи. Я развернулась обратно и прислонилась спиной к стене, прикрывая глаза. Почему на душе вдруг сделалось так паршиво? Резко расхотелось пить, а ощущения стали настолько остро противными, что я с силой прикусила губу. – Меня сейчас вырвет, – пробубнила я и приложила руку ко влажному лбу. Черт, как же это все было мерзко: и я, и мои пьяные безумные идеи. – Надеюсь, не из-за меня, а то как-то даже обидно, – Жан усмехнулся привычно, но все-таки слегка растерянно. Он сел в ту же позу, что и я, и мы оба замерли. Попытка понять, зачем я все это устроила, спровоцировала бешеную перестрелку в голове, оставившую после себя звон в ушах. Я потерла пальцами глаза и закачалась. – Первый раз я так напилась с Бертой в увольнительном, – промямлила я невнятно, а в памяти замелькали призрачные картинки, вызвавшие неприятный привкус во рту. – Какая лихая смена собутыльника. – Да, – я брезгливо скривилась. – Сейчас у Берты другие интересы. – Дай угадаю: она хочет истребить всех титанов на свете? – впервые я была полностью согласна с насмешкой Жана над этой высокой целью. – Типа того. Хотя она не считает нужным со мной разговаривать, – сказала я. Теперь начало воротить еще и от воспоминаний о чудесной-невероятной-потрясающей Берте, которая обязательно свернет шеи всем титанам и даже Эрену ничего не оставит. Это до скрипа зубов бесило, особенно сейчас, когда мне было физически отвратительно. А еще бесило, что я хотела забыться, а получилось наоборот. – А ты? Поставленный ребром вопрос Кирштайна застал врасплох. Я не до конца поняла, что он имел в виду. – Что? – Ничего, – Жан уперся затылком в стену, сглотнул, и на этот раз я не могла отделаться от впечатления, что он выглядит очень болезненно. – Они такие милые в своей наивности, правда? – Кто? – и снова я моргала, не понимая его. – Лучшие друзья. Мое сердце пропустило удар. По коже пробежал неприятный мороз, и я поежилась, отводя в сторону наполовину протрезвевший взгляд. Жан довольно рискованно для нашего положения метнулся вперед и с неким ожесточением подхватил с пола оставленную мной бутылку. Мне становилось до липких мурашек не по себе, пока я наблюдала за тем, как он давится, морщится, зажмуривает глаза, но продолжает пить. Жан, перестань, прошу тебя. Когда уже там будет пересменка?.. Стоило мне об этом подумать, как двойные двери раскрылись и вошли наши сменщики, члены специального отряда, Гюнтер и Эрд. – Рутс, Кирштайн, – громогласно позвал Гюнтер, не сразу нас заметив в полумраке. Когда офицеры увидели нас, я вжала голову в плечи, с оборвавшимся сердцем понимая, что поздно задвигать бутылки под скамью. Жан, как будто ничего не произошло, медленно опустил бутылку и откинулся назад. Только когда я, пошатываясь, отдала честь и пнула его ногу, он приоткрыл один глаз и тоже встал. С большим трудом и неохотой. И запутался, какую руку надо прикладывать к груди. Все, нам конец. Молодец, Нора, твоя инициатива и здесь обернулась полнейшим провалом! Гюнтер, метая молнии, подлетел к нам и схватил безразличного Жана за шкирку. – Вы что за попойку тут устроили?! – он как следует встряхнул Кирштайна. – С дуба рухнули?! Вы же на службе! – его грозный взгляд упал на меня, возбуждая желание провалиться под землю. – А лет-то вам вообще сколько, а?! Дурни! Под трибунал захотели? Я вам это устрою!.. За его спиной показался куда более спокойный Эрд, который тем не менее не заставил меньше переживать. Казалось, львиная доля выпитого разом выветрилась из меня, и я превратилась в провинившегося пятилетнего несмышленыша. – Я сейчас же сообщу капитану Леви, – процедил Гюнтер и чуть ли не отбросил от себя еле держащегося на ногах Жана. – Он с вами разберется так, что последних мозгов лишитесь! – Дружище, – ровным голосом произнес Эрд и положил руку на плечо сослуживца, – они неделю назад выбрались из самого пекла без чьей-либо помощи и поддержки. А, как ты заметил, они еще совсем дети. Я лично не представляю, какой это удар и шок. Но вспомни-ка нашу первую встречу с титанами. Мы чуть не обделались и визжали как девчонки. Потом нас старожилы отпаивали такой же штукой, – он легонько пнул мыском сапога бутылку на полу и усмехнулся. – Эрд! – взревел Гюнтер, повернувшись к нему. – Кто такое рассказывает при подчиненных? Я непонимающе хлопала глазами, наблюдая, как Джин разводит руками, а Шульц ругается себе под нос, и неловко помялась в ожидании приговора. Жан рядом подозрительно покачивался. Похоже, его совсем унесло. – Что ж, – нехотя продолжил Гюнтер, почесав в затылке, – Эрд, увы, прав. Но это не значит, что вам все дозволено. Если вы пришли в Легион, вы отныне должны держать себя в руках, а не расклеиваться от каждой встречи с титанами! Нам не нужно безмозглое мясо, нам нужны настоящие солдаты. А раз вы здесь, то хоть немного отдаете себе отчет в своих решениях. Так что придите в себя, пока не стало поздно. А теперь ты, – он ткнул пальцем в меня, – с завтрашнего дня в течение десяти дней, вплоть до вылазки, будешь драить конюшню вместо конюха и дежурных. А ты, – Шульц более свирепо обратился к Жану, – будешь помогать Ханджи Зое с ее исследованиями в компании Эрена Йегера до пятницы, потом отправишься латать крышу штаба вместе с нами. Разделю вашу сладкую парочку, чтоб жизнь медом не казалась! Я перебила возмущенное сопение Кирштайна от такого порочащего его честь наказания: – Так точно, сэр! – Свободны, – мотнул головой Гюнтер, и мы поспешили на одеревеневших ногах обойти его и Эрда. – Черт, от вас несет как от дешевого трактира. Я выпрыгнула за дверь, на ходу натягивая куртку, и облегченно перевела дух. Жан отставал, но вроде бы мог идти самостоятельно. С каждым шагом переутомление и перенасыщение давали о себе знать металлической тяжестью во всем теле. Что ж, мы уже поняли: как только все заканчивается и ты получаешь возможность передохнуть, то сразу появляется ворох проблем. Но я собиралась разобраться с ними завтра. Определенно. К тому же ясности моего ума хватило только на подтверждение того, что у меня действительно есть проблемы, а их перечисление и разбор оставались пока что приятно недосягаемыми. Зевая и стараясь не обращать внимания на гул в ушах, я кинула мимолетный взгляд на Жана. Он с видимым усилием пытался идти ровно и держать осанку, но сомкнутые губы и сжатые кулаки выдавали его не шибко приятные ощущения. Что же происходит в твоей голове, Жан Кирштайн? Мой взгляд, задумавшийся как что-то быстрое, поверхностное и равнодушное, перетек в долгое и томительное нечто. Когда я обнаружила, что смотрю на удаляющуюся напряженную спину и плечи, обтянутые форменной курткой, пришлось грубо себя одернуть.