Это новый день

[The Killers - Be Still]

Я мало что чувствовала к тому моменту, когда лошадь принесла меня к портативному штабу Легиона разведки. Каждый удар ее копыт о землю громовым раскатом отдавался в голове, и в такт, краткими вспышками, перед глазами загорались сцены из, похоже, уже прошлой жизни. Берта лежит на лужайке у замка рядом со мной… Лежит в высокой траве, вся в крови, и кашляет… Кашляет и смеется, разгребает солому в конюшне, смотрит на меня… Смотрит на меня, морщится и шевелит сухими губами, просит меня остаться… Просит подстричь ей волосы и протягивает мне ножницы. Лошадь остановилась. Я, крепко сжимая трясущиеся губы, спешилась, но земля как будто пошатнулась. Я упала на колени, обхватила живот руками и сдалась. Легкие дрожали, болели, трещали по швам. Я корчилась, упиралась лбом в землю, всхлипывала, икала. Кто-то пытался меня поднять, но тело отяжелело – мне оно больше не принадлежало. Сквозь гудящую в ушах кровь пробивались почти незнакомые голоса. – Нора! Нора, что с тобой?! – Ты ранена? Что-то болит? – Нора, скажи что-нибудь, пожалуйста. – Что произошло?! – Успокойся, Нора. Я с колоссальным трудом смогла поднять взгляд. Саша нервно похлопывала по спине мою уставшую лошадь. Конни обеспокоенно наклонился ко мне, Криста успокаивающе гладила меня по плечу, за ней стояла мрачная Имир, а прямо передо мной сидела на корточках Микаса. Я прерывисто вздохнула, из глаз брызнули новые слезы, и я опустила голову, сильнее обхватывая себя руками. – Б-бер… та… ее не-нет… больш-ше, – эти звуки только отдаленно напоминали мне собственный голос. Вокруг послышались ошеломленные вздохи, шуршание курток, звяканье приводов. – Не может быть, – шокированно произнес Конни. Я только зажала рот ладонью, чтобы вырвавшийся стон отчаяния получился не таким громким. И почувствовала, что рука на моем плече стала другой – твердая хватка почти до боли сжала его. – Поднимайся, – сказала Микаса. Это был не приказ и не просьба. Она просто с настойчивостью потянула меня вверх, и я встала, сгорбившись от боли в груди. – Берта была отличным солдатом, и ее смерть никогда не перестанет быть таким тяжелым ударом. Но ты не имеешь права сдаваться. Успокойся, слышишь? – Микаса слегка встряхнула меня, и я с застрявшим в горле всхлипом уставилась на нее, как будто видела впервые. – Ты будешь дальше жить и работать, пока наш долг не будет исполнен. Мы все сами это выбрали. И Берта – тоже. В серых глазах Микасы плескалась спокойная тоска. Она одной рукой слегка притянула меня к себе и сдержанно обняла, и я получила внеочередной удар в сердце этим жестом поддержки от сильнейшего человека, что я знала. Я сдавленно пискнула, наблюдая через пелену слез, как в нескольких метрах от нас разведчики складывают на земле тела погибших. Мой взгляд неожиданно уперся в фигуру Жана, который стоял неподалеку и неотрывно смотрел на нас. Он двинулся в нашу сторону, но вдруг остановился, и я напряглась до дрожи, потому что увидела, насколько пораженным был его вид. Он все понял. Он все знал. Лучше кого бы то ни было. Микаса отступила и с решительностью заглянула мне в глаза. За ее спиной возник старший разведчик с сосредоточенным лицом. Я его узнала – он со своим отрядом спас нас с Жаном сегодня. Сам Жан остался стоять на прежнем месте, лишь на один шаг сократив расстояние между нами. – Что у вас случилось? – спросил офицер, а я только сглотнула, понимая, что кипящие внутри эмоции не дадут ничего ответить, и в бессилии отвернулась. – Погибла наша подруга, – послышался тонкий голос Кристы, в котором звучало неприкрытое горе. Молчание командира было почти осязаемым. – Сочувствую, – наконец отозвался он. – Как ее зовут? – Берта Рихтер, – выпалил Конни. – Рихтер… – повторил офицер задумчиво, а потом тихо продолжил: – Она же была в отряде лейтенанта Эйриха… Его резко переменившийся тон заставил меня обернуться к нему. Побледневшее лицо, обнаружившийся шрам на подбородке и взгляд, бездумно остановившийся на бумагах в руках. Внутри меня рассыпалось последнее, что еще оставалось целым – я знала, что все это значит. – Он тоже? – командир ожидаемо посмотрел прямо на меня. И я кивнула. Разгулявшийся ветер хлопнул тканью форменного плаща, влажные глаза вновь защипало. Офицер медленно заглянул в свои документы, занес над ними карандаш и замер на секунду. Затем пометил что-то. Грифель с треском сломался, командир вздохнул, а потом абсолютно бесцветно произнес: – Собирайтесь, мы должны забрать их тела.

***

Есть вещи, которые просто приходят в твою жизнь – любовь, дружба, мечта, – но их невозможно удержать. Я не видела больше ничего, кроме чуть отодвинутого от стола стула. На нем Берта с утра обувала сапоги. Как по-жестокому иронично было то, что я всеми силами пыталась удержать рядом с собой друга – сначала хотела утащить за собой в Гарнизон, потом пошла в Легион, поняв, что по-другому оставить при себе не получится, – и в итоге его потеряла. Не удержала. Я так боялась снова остаться в одиночестве, наедине с этим отвратительным миром, что мой страх просто не мог не исполниться самым ужасным образом. По-другому реальность не работает. Я аккуратно пододвинула стул вплотную к столу, как всегда делала Берта в обычные дни, и прошла вглубь нашей комнаты. Подбородок предательски задрожал, когда я увидела пустые кровати. Мы вернулись в штаб где-то час назад. Ехать под взглядами разочарованной и напуганной толпы в Каранесе было ничем по сравнению с порученным мне и другим разведчикам заданием: собрать постельное белье и личные вещи не вернувшихся с вылазки соседей, чтобы передать их отряду, занимавшемуся оповещением семей погибших. Это было до ужаса просто. Настолько, что я долго собиралась с духом, прежде чем разорить по-солдатски безукоризненно убранные постели моих соседок. Да, я осталась совсем, полностью, окончательно одна. Самое страшное в смерти человека – смотреть на его вещи. Они оставлены так, как он их оставил. Они все еще хранят на себе его руки. Такие простейшие вещи, что становится жутко оттого, что больше они никогда не будут простейшими. Теперь это память, история, целая жизнь. Брошенная жизнь. Все, что, по сути, осталось. Под подушкой Фрэн я нашла маленькую вязаную куклу. Наверное, ее детский талисман. Я не знала, как погибла Фрэн, и мы никогда с ней особо не ладили, но в этот момент я будто бы в душу к ней заглянула. И стало до тошноты обидно, что мы даже не пожелали друг другу удачи сегодня утром. За окном стемнело. Надвигались грозовые тучи, а ведь вечером собирались устроить панихиду по погибшим. В полумраке, наполнившем комнату, стало трудно дышать. Вещи Берты пока оставались нетронутыми. Я легла на ее кровать, чтобы оттянуть момент еще хоть немного, и уставилась в потолок. Вот, что она видела каждый день, когда ложилась спать и когда просыпалась. Кратко схватив ртом воздух, я повернулась к стене и провела ладонью по сетке трещинок на ней. Этот потолок, эта стена – не прошло и дня с последнего раза, что Берта смотрела на них. Я зажмурилась – какая жалкая и отчаянная попытка почувствовать ее присутствие рядом. Расческа, очки, карандаш, блокнот и гражданская одежда – все, что осталось после нее. Я бережно сложила это в коробку и ненадолго сжала пальцами любимую бордовую рубашку Берты. На какой-то миг мне показалось, что от нее исходит тепло. Стянув с кровати простыню, я обнаружила торчащий из-под матраса уголок листа бумаги. Под матрасом оказались спрятаны знакомые мне ножницы и внушительная стопка писем в плотных конвертах. Я села на пол, рассматривая их и решая, прочесть или же просто положить в коробку к другим вещам. В конце концов поглотившее меня желание всеми способами задержать рядом с собой Берту пересилило. Я развернула первое с конца письмо. Оно оказалось от ее матери. Я вспомнила, что Берта мне рассказывала о своих родителях. Довольно обеспеченные люди из Гермины, которые в штыки восприняли желание любимой дочери пойти в армию. Их взгляды часто не совпадали со взглядами их ребенка – наверняка они хотели, чтобы она стала наследницей семейного дела, – и они очень болезненно пережили ее уход. Но при этом души в ней на чаяли. Это все, чем поделилась Берта, не любившая углубляться в темы прошлого. Я всегда хотела узнать о ней больше и настырно допытывалась по поводу причины ее вступления в Легион, а сама-то так и не раскрыла ей свою. Потому что она стала еще более позорной, когда я узнала, насколько идейна была Берта. В какой-то момент мне даже перестало казаться важным, расскажу я или нет, но сейчас я чувствовала полное предательство ее доверия. И это уже никогда не исправить. По щеке скатилась слезинка. Письмо было датировано 847-м годом. Первым годом нашего обучения в кадетском корпусе. «Здравствуй, Альберта. Ты, наверное, по-прежнему злишься, но ты должна понять, что так нельзя. Зачем ты до последнего скрывала, что поступаешь в кадетский корпус? Тебе совсем нас не жаль? Ты могла бы просто все спокойно рассказать, не доводить нас до шока и не устраивать очередных ссор. Папа расстроен. Ты знаешь, он надеялся на тебя. Но это уже неважно. Я прошу только об одном: не иди вслед за братом. Мы ведь очень тебя любим и просто не вынесем этого…» Содержание письма потрясло меня больше, чем я ожидала. Оказывается, Берта с самого детства была скрытной. И у нее был брат? Почему она никогда о нем не упоминала? Во рту появилась непонятная горечь, и я в порыве избавиться от липкого чувства на душе принялась просматривать другие конверты. Отправителем всегда была госпожа Рихтер, и из всех текстов, написанных ее ровным, убористым почерком, можно было понять, что Берта в ответ молчала. Я действительно видела, что ей иногда приходили письма, но никогда не замечала ее отвечающей на них. Берта ушла из дома неожиданно и со скандалом, а потом принципиально игнорировала послания родителей, но всегда их читала. Что же такого произошло в ее семье? 848-й год: «Я так рада, что ты ответила наконец-то, Альберта! Мы так скучаем по тебе и несмотря ни на что радуемся, что у тебя все в порядке в училище. Поверь. Что это за девочка Нора, которая так тебе помогла с той загадочной «ситуацией»? Ты подружилась с кем-то – это прекрасно. Расскажи нам о ней…» Словно глыба льда скатилась куда-то в желудок. Тут говорилось обо мне. Берта впервые за долгое время ответила родителям, похоже, после того случая, когда я подралась с Цеей. Я запрокинула голову, чтобы не дать прорваться безжалостным слезам, и снова увидела этот невзрачный потолок. Будто смотрела ее глазами. Вот оно как. Я перебирала немного помятые листы и представляла, как Берта читает их по утрам во время своих рассветных пробежек, чтобы никто не увидел. Почему-то захотелось улыбнуться. Но я дошла до последнего письма, и дыхание сперло. В уголке – 850-й год. Дата – прошлая неделя. И другой почерк. Я не в силах была двинуться дальше первой строчки – «Дорогие мама и папа». Это было письмо Берты домой. Неотправленное. Эти буквы выводила ее рука. Рука, которую я сегодня держала и старалась не обращать внимания на кровь и холод. Я закусила губу до боли, шумно втянула воздух сквозь зубы, сморгнула белесую пелену и все-таки решилась читать дальше: «Я прошу у вас прощения, что так давно не писала. Опять. Еще прошу прощения за прошлое письмо. Оно было мерзким и совсем неуважительным по отношению к вам. Но со мной правда все хорошо, отделалась только царапиной на щеке. Через несколько дней будет моя первая вылазка. Я знаю, как вы к этому относитесь. Но пишу я вам не потому, что хочу оставить предсмертную записку, если вдруг погибну. Я пишу потому, что хочу сказать вам то, что поняла, только когда вступила в Легион. Меня долгое время выводило из себя ваше отношение к Эйриху. Папа, ты как-то сказал: «Раз он отказался от всего, что у него было и могло быть, он мне больше не сын». Я знаю, ты это сгоряча, ты любишь нас обоих. Я похожа на тебя, поэтому так долго злилась и подогревала в себе это. И, мам, эти твои постоянные «Не ходи за братом!» или «Не смей брать с него пример!» не помогали. Я не считаю и никогда не считала, что его пример ужасен. Я понимаю его мечту гораздо лучше, чем вашу. Но с моей, с его, с вашей стороны разрывать связи было неправильно. И я хочу все исправить. Можно сказать, что я поэтому вступила в Легион разведки. Я встретилась с Эйрихом, он до лейтенанта дослужился. Папа, ты будешь им гордиться, хоть никогда и не покажешь этого. Знаете, как он обрадовался мне! Правда, потом влепил подзатыльник за то, что я пошла в разведчики. Да, он по-прежнему пытается учить меня жизни и по-прежнему у него это плохо выходит. Я не зря три года пахала и добиралась до него, так что он со мной повозился. Он совсем не изменился, все такой же шумный и импульсивный – как же много вокруг меня таких обалдуев, не представляете. Он тренирует меня дополнительно, и это лучшее из того, что я переживала за последнее время. Он, кстати, обещал написать вам, только после вылазки, так что ждите целых два письма. Так вот, возвращаясь к началу. Тут Нора снова помогла мне с очередной, как ты, мама, когда-то выразилась, «загадочной ситуацией». Она показала, как важно вовремя поговорить с близкими и дать понять, что ты их ценишь. И я пока не буду заканчивать это письмо – закончу, как вернусь. Это, кстати, идея Норы: веская причина вернуться». Я отбросила все письма в сторону, просто стряхнула их со своих колен, позволяя рыданиям разорвать меня на части. Я впитала в себя душу Берты, ее историю, ее надежды. Я так хотела узнать и узнала, вот только это оказалось неподъемной ношей. Я вдруг вновь ощутила запах цветов и меда, и стало тошно. Голова шла кругом, когда я начинала думать обо всем, что прочитала. Эйрих был братом Берты – между ними и вправду можно было найти сходство. Поэтому она так самозабвенно посвящала себя дополнительным тренировкам – она хотела быть с ним как можно дольше. Я же в это время бессовестно варилась в чане ненависти к лучшей подруге. Мы помирились, и реальность для меня стала чуть лучше. Мы тренировались втроем… А потом они просто умерли вместе, и все. Я ударила ладонью по полу в тот момент, когда всхлипы стали раздирать горло так, словно я проглотила одно из лезвий собственного снаряжения. И вдруг кое-что поняла. Это помогло сесть прямо, и я ошеломленно прижала ноющую руку ко влажному, горячему лицу. Берта все же сдержала свое обещание. Рассказала мне, почему она выбрала Легион.

***

Панихида проходила под дождем. Капли стучали по листьям деревьев, по моему плащу, по брезентовым крышам повозок, которые мы провожали. Они увозили все, что удалось спасти, а весь Легион стоял строем, пока дождь размывал землю и забирался под одежду. Микаса, Жан, я и еще несколько прошедших кровавое боевое крещение новобранцев из других округов были выбраны, чтобы проводить павших бойцов холостым залпом из ружей. Первая повозка поехала мимо по мокрой дороге, и мы по команде выстрелили в воздух, затем уперли приклады в землю и отдали честь. Я смотрела строго перед собой, стоя в шеренге вместе с другими стрелявшими напротив основной массы разведчиков – тем самым все солдаты образовывали коридор для трех повозок. Командор Эрвин своим громким и торжественным голосом перечислял имена погибших и пропавших без вести, говорил о долге и героизме, а я слышала только скрип колес и барабанную дробь дождевых капель. Где-то там, в одной из повозок, лежала Берта, завернутая в грубую ткань. Единственный погибший новобранец с юга. Единственный друг никчемного рядового Рутс. Я собрала в груди побольше воздуха – это было все, что я могла, – слабо радуясь тому, что капюшон скрывает лицо. По меркам разведчиков погибло не так уж много: из целых отрядов – только отряд Долтона и отряд Эйриха, которым не повезло напороться на буйных титанов, а в остальном «по мелочи». Я сильнее сжала свой кулак, покоившийся над сердцем. Мелочь… Не повезло… А Берта была хорошо подготовленным, идейным и смелым солдатом, заранее твердо решившим, что пойдет именно в разведку и никуда больше. Только такие и нужны за стенами, только такие и могут спасти человечество. И неужели ее теперь просто замотали в тряпку и увезли из Легиона навсегда? В первом ряду напротив меня стоял бледный Эрен и отдавал честь как истинная всеобщая надежда. Думал ли он когда-либо о Берте так же, как она думала о нем? Видел ли он в ней своего товарища, разделяющего его рвение к высокой цели и настолько же достойного жить, как и он? Хотела бы я в это верить. Прощание завершилось. Меня не отпускало чувство, как неправильно и странно выглядим мы, выжившие, так просто расходясь по сторонам. Почему одних увозят прочь, а другие остаются здесь и нелепо пытаются жить дальше?.. Почему ее увезли, а я осталась? Из-за капюшона и намокшей челки я не сразу заметила, что кто-то стоит у меня на пути. Подняла голову и увидела Жана, на лице которого были написаны понимание и жалость. Стало не по себе от одной только мысли, что мы с ним пережили одно и то же. Я видела в нем собственное отражение. А сама себе я была противна. – Нора, мне жаль… – начал Жан, но я его сухо перебила. – Спасибо, – и пошла в замок, видя перед глазами только срывающиеся с края капюшона капли дождя. Разумом я понимала, что Жан хотел поддержать меня из добрых, даже где-то дружеских, побуждений, и я не должна была вести себя с ним так неприветливо. Но мне было больно, и я хотела, чтобы меня оставили в покое и не напоминали об… об одном никчемном рядовом.

***

Я не могла уснуть. Тишина пустой комнаты так давила, что пришлось приоткрыть кран умывальника. Я вслушивалась в звук капель и едва ли не дергалась от каждого их удара о металлическое дно. В конце концов я не выдержала и перекрыла воду, безысходно захныкав. Снова стало тихо. И пусто. И темно. Я вернулась в постель и долго смотрела на соседнюю кровать с голым матрасом. Зажгла свечу, осознавая, что я не смогу здесь спать ни сегодня, ни завтра и никогда вообще. Что сейчас с девушками, которые двадцать четыре часа назад спали на этих кроватях? Как справляются с горем их семьи? Или они все еще остаются в неведении? Хорошо ли то, что моя семья сегодня не получит бездыханный труп?.. Глаза расширились, и я опять села в кровати. Письмо! Я совсем забыла о нем. Со второй попытки удалось выдвинуть ящик комода – единственный ящик, где сейчас лежало хоть что-то. Я залезла под одеяло и осторожно распечатала конверт. Он легко раскрылся, и я вытащила кусочек бумаги, где нестройным почерком Мэри был написан незатейливый текст: «Дорогая Нора! У нас все хорошо. Недавно мы купили на ярмарке флейту. Я уже хорошо играю и скоро пойду с ней на площадь. Я тоже хочу зарабатывать деньги и быть такой же взрослой, как ты. Я научилась играть «Овечку на лугу» и «Венок Розы». Маме нравится, она просит, чтобы я ей играла папину колыбельную по вечерам. Она хорошо спит и даже ходит гулять с тетей Софи. Они передают тебе привет. Когда ты приедешь? Очень ждем, тетя Софи приготовит пирог!..» Я медленно отложила письмо и так же медленно легла на бок, лицом к стене, подтянув коленки к груди. Стало одновременно нестерпимо жарко и до смерти холодно под одеялом. Меня била мелкая дрожь, я вцепилась зубами в костяшку пальца. Такой же взрослой, как я? Впервые за четыре года я всерьез подумала о том, что сделала неправильный выбор. Карьера военного – это крест на семье. Мэри взрослеет без меня. Маме становится лучше не моими усилиями. А чего я добилась здесь? Ничего. А что будет, когда я умру? Что будет с Мэри, с мамой? Я представила, как серые, тяжелые тела Эйриха и Берты выгружают из повозки мрачные разведчики и передают их родителям. Госпожа Рихтер еле держится на ногах, рыдая, а господин Рихтер в шоке глядит на две коробки, в которых лежат немногочисленные вещи его детей. То самое письмо они прочтут не с первого раза, а когда прочтут, они не смогут простить себя… Одеяло полетело в сторону, я спрыгнула с кровати и судорожно выхватила из своего ящика чистый листок и обрубок карандаша. Этой ночью у меня не было шанса поспать. Я как можно скорее написала ответ неверной рукой, чтобы ранним утром отправить его домой. Я больше не хотела верить себе и своим убеждениям. Все эти нераспечатанные письма как прочная нить с семьей, эти три выдоха и один шаг, это желание в любой ситуации сбежать и забиться туда, где ничто плохое меня не достанет – в топку. Я не хотела умереть, оставив после себя только письмо, не законченное из-за внушенной глупой надежды, из-за «идеи Норы». Все идеи Норы – это полнейший бред, собачье дерьмо никчемного рядового. Это было очевидно уже давно, задолго до Легиона разведки и битвы за Трост. Я, сгорая от небывалой ненависти к себе, помчалась в ванную комнату, по пути со всей дури ударив рукой по дверному наличнику так, что он покосился. Я схватилась за края умывальника, с трудом дыша, как будто мои легкие были сделаны из камня. Огарок, стоящий на маленькой полочке возле старого запятнанного зеркала, осветил в отражении мое покрытое испариной лицо с искривленным в гримасе ртом и блестящими глазами. Карие радужки почти полностью были закрыты расширенными зрачками. Светлые волосы торчали в стороны, лезли в глаза, липли к щекам и шее. Рыкнув, как дикий зверь, я с ожесточением откинула их с лица и снова уперлась руками в умывальник. Пальцы вдруг наткнулись на что-то холодное. Я опустила взгляд и увидела ножницы, кое-где почерневшие и поржавевшие от времени. «Меня зовут Берта. Не могла бы ты меня подстричь?» Я трепетно взяла их в покрасневшую ладонь. Не знаю, зачем я сохранила их у себя. По-хорошему, надо было также положить эти ножницы в коробку и отправить семье Берты. Но с ними было связано наше знакомство. И наш ритуал стрижки, когда мы сохраняли друг другу стабильную длину волос каждый месяц. Я вновь заглянула в неприлично маленькое зеркало. Кто скажет мне, что хорошего в этом человеке? Кто скажет, что в нем особенного, такого, что не позволило ему умереть сегодня? Никто? Так я и думала. Не заботясь об аккуратности, я сгребла свои длинные волосы в хвост и одним лязгающим движением ножниц срезала их по основание шеи. А потом укоротила еще сантиметров на пять.