Это новый день

[Aquilo - Human]

Я с трудом открыла глаза. Воздух резко ворвался в легкие, и с губ слетел слабый выдох. Я удивилась, когда поняла, что стою прямо, хотя ноги не чувствовали под собой никакой опоры. Голова была тяжелой и одновременно легкой, как воздушный шар. Ощущала я себя странно, будто находилась не тут и не там – нигде, – в каком-то половинчатом, не до конца оформившемся состоянии. Закатное небо красками взрывалось вокруг. Оно делилось на светло-голубые и розовые полосы у самого горизонта, а весь свод выше был наполнен серо-сиреневыми рваными облаками. Почему-то ком встал в горле, а по плечам побежали мурашки. Я посмотрела вниз. Пальцы сжали поношенную синюю ткань. Я стояла в своем старом платье на вершине стены лицом к лицу с закатом. Все это выглядело как искаженная реальность, в которой я уже бывала когда-то. И я точно знала, что здесь со мной кто-то есть. Неподалеку действительно стоял высокий широкоплечий мужчина в знакомой форме Гарнизона. Две кроваво-красные розы темнели над сердцем. Я с необъяснимым трепетом взглянула в скрытое тенью лицо и беззвучно всхлипнула. На стене со мной находился мой папа, одетый в военную форму, живой и расслабленный, как будто так и должно было быть. Это был он до последней морщинки. Его светлых с проседью волос, сейчас казавшихся бордовыми, едва касался безмятежный ветер. Папа улыбался, звал меня по имени тем самым родным голосом, а я могла только прогонять слезы из глаз. Что со мной, в самом деле? Он же здесь, рядом, все хорошо. Вокруг – свет, спокойствие и свобода. Я потянулась к нему. Часть меня, которую я не могла ни обнаружить, ни сдержать, не верила, что все так, как есть. Ей было темно и неспокойно. И так давяще больно, что ребра стягивало невидимыми стальными кольцами от каждого вздоха. «Папа», – хотела сказать я, но не смогла. Он неожиданно оказался на самом краю стены, спиной к открывающемуся за ней небу, по которому перекатывались клубы облаков. Меня обуяла тревога, и я кинулась вперед. Что-то останавливало меня, толкало в грудь, назад, и я не могла сдвинуться ни на сантиметр. Я задохнулась, оказавшись не в силах предотвратить то неизбежное, что вот-вот должно было случиться. – Не надо, – мягко произнес папа. «Постой! Нет!» Я оступилась под незримым напором и чуть не упала. Все помутилось, на краткий миг прервалось и перестало быть. Хлопнул и взметнулся волной подол платья. И стало чересчур тихо. Я выпрямилась, преодолевая тяжесть в теле. Папа и его улыбка без следа исчезли. Теперь я сама стояла у края. Дальше было только небо – эта стена словно парила в воздухе. Голова закружилась – казалось, розовый горизонт летит прямо на меня, а облака хотят поглотить. Одежда на мне стала другой. Это была форма разведчика. Мое синенькое платье испарилось. Так странно. Я коснулась кончиками пальцев кармана, на который была нашита эмблема с Крыльями Свободы, и вздрогнула, потому что услышала чей-то громкий вздох. Свесив ноги вниз, на краю сидела Берта и заворожено смотрела вдаль. Закат придал ее волосам матовое сияние. Но лицо ее светилось будто бы изнутри. Берта посмотрела на меня, потом легко рассмеялась и поднялась. Если бы я могла говорить, то все равно не осилила бы ни одной фразы. Меня трясло, а пальцы лишь сильнее цеплялись за Крылья Свободы. Ровная – аристократическая, вовсе не солдатская – осанка, свободная поза, лучистые глаза. Берта была слишком живой. Она отвернулась, сделала шаг вперед, и мыски ее сапог оказались над облачной пропастью. Я снова переживала это: сердце подскочило к горлу, а потом упало обратно и принялось тараном колотиться в груди. Мне удалось схватить Берту за рукав. Она перевела взгляд на меня, и поднялся штормовой ветер. Он почти рвал волосы и сбивал с ног. Однако я все равно не сумела осознать: он или что-то иное отбросило меня на противоположную сторону стены. Я вновь оказалась непомерно далеко от человека, который собирался покинуть меня навсегда. Хотелось взреветь, но я не могла и этого. – Нет, Нора, – ветер неистово трепал ее волосы и куртку, шумел и свистел, невидимой лавиной прокатываясь по стене, но голос Берты все равно звучал так, как будто она стояла рядом и беседовала со мной в полной тишине. «Почему? Куда ты?» Смогла ли я это сказать или нет?.. Берта подставила лицо бушующему ветру, как будто он был ее долгожданным и единственным спасением. – Лучше оглядись вокруг, – выдохнула она умиротворенно и сошла с края прямиком в облачное месиво, а я тотчас сорвалась с места. На губах застыл крик, а на ресницах – капли слез. Я была уверена, что на сей раз осталась в этом месте абсолютно одна. Только ветер продолжал нападать, словно хотел что-то с корнем выдрать из меня. Под эмблемой Легиона разведки неровно стучало сердце. Мимо лица мелькнуло что-то белое, похожее на снежинку. Затем еще и еще. Вдоль стены облаком летели мелкие полевые цветы. Они кружились вокруг меня, забирались под надутую ветром куртку, заплетались в волосы, задевая гладкими лепестками щеки. Эти цветы, мягкие и свежие, не имели никакого запаха. Цветочный вихрь подхватил меня, заставил развернуться и пронесся дальше с тихим шелестом. Закат остался за спиной. Теперь я видела, что все это время было по другую сторону стены. Внизу мерцала извилистая река, теснящиеся друг к другу дома отсюда казались игрушечными, аккуратные крыши утопали в сиреневом мареве. Окна размером с булавочную головку поблескивали подобно множеству ярмарочных фонариков. Под ребрами защемило и заныло что-то, что с каждой секундой росло и крепло, теснило грудную клетку. С новым прерывистым вздохом я внезапно почувствовала вкус воздуха, а после – как никогда отчетливую боль, расползающуюся по телу.

***

Сознание вернулось с каким-то рывком, вероятно, случившимся только в моей голове, но от него все тело заныло. Особенно сильно в районе груди. Я поморщилась, из-за чего лоб и правую часть головы сковало тупой болью. Она быстро отступила и оставила после себя гул в ушах и холодные, липкие мурашки на руках. Дыхание перехватило от тех ощущений, которые пронеслись по правой стороне тела, стоило мне попробовать пошевелиться. Поэтому я сглотнула и замерла, глядя в потолок. Слюна, как горсть гвоздей, скатилась по пересохшему горлу, а во рту возник прогорклый привкус. Срочно нужна была вода. Ощущений и мыслей с каждым вздохом становилось все больше. По потолочному перекрытию я узнала наш госпиталь. Длинная полоса розоватого света то ли закатного, то ли рассветного солнца тянулась из окна над головой. С большим трудом в памяти всплывали те события, которые привели меня на больничную койку. Когда картина все-таки прояснилась, в животе похолодело. Гибель капитана Гарци, мое падение… Сколько прошло времени с того момента, как мы вернулись? Чем все закончилось? Мы ведь собирались в Шиганшину, но… появилась та Женская особь и, похоже, уничтожила не только правый фланг. Сколько погибло из-за нее? И как же я смогла выжить? Пальцы мелко задрожали, в глазах потемнело – я вернулась в окровавленную траву и утонула в тени титана. Вспомнила тот первобытный шок и беспомощность, которые сжимали меня клещами до тех пор, пока я не отключилась. Три коротких выдоха, стиснутая в кулаках простынь. Темнота рассеялась. К пальцам возвращалась чувствительность, хотя правую кисть и предплечье жгло и стягивало – кажется, рука была повреждена и забинтована. Надо было сейчас же перестать накручиваться и прислушаться к своему телу. В неподвижном положении почти ничего не болело. Это немного ободрило, и я попыталась пошевелить конечностями по очереди. Левая нога оказалась в наиболее сносном состоянии, левая рука все еще тяжелела слабостью, но я смогла ее поднять, согнуть и разогнуть обратно. Правая рука была туго перевязана, и что-либо делать ей было проблематично, но, как выяснилось, возможно. А вот правое бедро со всех сторон плотно обхватила боль, стоило мне неосмотрительно смело согнуть ногу, под которую было подложено что-то типа подушки. Закусив губу, я медленно ощупала бедро. Даже легкое касание оказалось болезненным, но я все равно определила, что бинты есть и тут. Без синяков и ссадин наверняка не обошлось, и хорошо, что хотя бы не было перелома, раз я сумела оторвать пятку от матраса. Нехитрая проверка здоровья далась с боем, и я устало прикрыла глаза. В темноте все закачалось. Я приложила ладонь к лицу и поняла, что голову опоясывает лента повязки, а на саднящую правую щеку наклеен толстый кусок бинта. Я осторожно повернула голову, чтобы оценить обстановку вокруг. Длинное помещение заканчивалось двустворчатыми дверьми, сейчас закрытыми. Все пространство госпиталя ритмично прорезали солнечные полосы. Было очень тихо. Врачей или медсестер не наблюдалось. На соседних койках лежали другие раненые, но, видимо, все они были без сознания. Я плохо могла различить их травмы, чему, в общем-то, была рада. В данный момент меня волновало только то, смогу ли встать я или нет. Это было необходимо выяснить немедленно. Кое-как, с третьей попытки, я села. Правый бок сразу прострелило. Глубокий вдох, должен был унять это, но получилось наоборот. Я спустила ноги с койки, беззвучно захныкала и застыла. Ребра… Я сжала зубы и оттолкнулась от матраса. Пришлось схватиться за прикроватную тумбочку, потому что намертво перевязанная правая нога подогнулась, словно ватная. Сердце рвалось наружу, в ушах звенело, но я старалась передвигать ногами и принуждать организм работать. Было страшно остановиться и дать волю чувствам. От мучительно медленных попыток ходьбы стало жарко, жажда усилилась во сто крат, а еще хотелось в туалет, но я пока не могла одолеть марш-бросок до уборной. Когда я сделала перерыв, чтобы отдышаться и успокоить сердцебиение, безмолвие госпиталя прорвал взволнованный возглас: – Нора! Я вздрогнула и завертела головой – почему-то было нелегко определить, откуда раздавался звук. В правое ухо будто налили литр воды, которая до боли распирала слуховой канал изнутри. Я зажала левое ухо и оказалась почти в полной тишине. Тем временем кто-то обхватил меня за плечи, развернул и осторожно усадил на койку. – Ты что делаешь? Тебе нужен покой, дура, – сердито заворчал Жан и надавил на мои плечи в попытке уложить. Я потерянно посмотрела на него. Он сел рядом, целый и невредимый, и теперь обеспокоенно осматривал мои бинты и повязки. Было и радостно, и безумно тоскливо видеть его. В животе что-то волнительно зашевелилось оттого, каким взглядом он меня прожигал. – Ложись, надо отдыхать. О чем ты только думаешь? – он продолжил отчитывать меня, но я не шелохнулась. – Ляг, я сказал! – Мне надо в туалет, – из всего, что я могла ответить, я выбрала это… Жан почти неслышно хмыкнул и встал. Я успела только густо залиться краской, как он подхватил меня на руки. Я машинально обхватила его шею здоровой рукой и покраснела еще больше. – Я и сама могу дойти. Я ведь собиралась… – И за что мне это? – Жан страдальчески вздохнул и понес меня в другой конец госпиталя. – Почему на мою голову все время падают какие-то суицидники? У нее куча ушибов, сломанные ребра, не исключено сотрясение, а она хочет променад устроить. Может, сразу бег с препятствиями? Я надулась и возмущенно засопела, но Жан уже аккуратно поставил меня на пол в маленькой и крайне скромной уборной. Он встал в дверном проеме и на полном серьезе, с нотками прежнего напускного раздражения, спросил: – Помощь нужна? – Что?! Нет! – воскликнула я и захлопнула дверь. От резкого движения по руке пролетела стрела боли и вонзилась в бок, но я с завидным упрямством принялась расстегивать пуговицу на штанах. Провозившись с этим дольше, чем с ремнями снаряжения в свои худшие дни, я вышла и наткнулась на Жана, который поджидал снаружи. Он снова взял меня на руки без всяких обиняков. Оказавшись на койке, я растерялась окончательно: Жан накрыл меня больничным пледом, подоткнул его и опустился на краешек матраса. Недовольное выражение его лица никак не вязалось с такой заботой, и мои сухие губы попытались улыбнуться. В горле запершило, я огляделась в поисках воды. Графин стоял на прикроватной тумбочке, но, прежде чем я смогла предпринять маневр в его сторону, Жан метнулся вперед и наполнил стакан. – Держи, – его теплые пальцы задели мои холодные. – Врач сказал, что тебе пока не рекомендуется есть, но вот пить надо, – с этими словами он выхватил у меня из рук опустошенный стакан, налил воды и всучил обратно. – Что еще он сказал? – хрипло поинтересовалась я. Жан замешкался и тяжело вздохнул, а на меня снова навалились последствия всех повреждений. Как можно незаметнее я дотронулась до правого уха, непрерывный шум в котором вышел на передний план. Подушечки пальцев нащупали под собой засохшую кровь. Плечи опустились, в груди потяжелело, и я была готова свалиться на спину от изнеможения. – Сколько я была без сознания? – я услышала свой голос как из-под горы душных подушек. – Несколько часов. Сейчас где-то восемь вечера, – ответил Жан. – У тебя сломано несколько ребер справа, ушиб правого бедра – пришлось вскрывать гематому, так что осторожнее, – куча синяков, ссадин и рассеченный лоб. Возможно сотрясение мозга. Когда я подавленно кивнула, переваривая информацию, Жан вдруг улыбнулся. Он на мгновение стал похож на того задиру из кадетского корпуса. Как же давно это было. – Тебе пришлось сбрить все волосы, чтобы зашить рану, так что ты теперь еще более модная, чем раньше. Разом позабыв обо всем на свете, я вскинула руку к голове… Но из-под бинтов по-прежнему торчали мои спутанные волосы. Я поджала губы и нахмурилась, насколько это позволяли швы и повязка на лбу. Жан прыснул, и до меня наконец дошло, в чем дело. – Видела бы ты свое лицо! – он самозабвенно хлопнул ладонью по матрасу, и мне тоже захотелось рассмеяться, несмотря на то, что это было крайне болезненно. Я толкнула Жана в плечо, и он деланно наморщился. – Ай, больно же! – Больно! – фыркнула я. – В отличие от некоторых, на мне живого места нет. А вы, рядовой Кирштайн, позволяете себе издеваться над инвалидами. Стыд и позор! – Никакой ты не инвалид, не прибедняйся, – отмахнулся он. Наш поначалу звонкий смех постепенно сходил на нет, пока мы вовсе не замолчали. Я отставила стакан. Жан уперся локтями в колени и склонил голову, будто бы над ним палач занес топор. – Что… произошло там… на вылазке? – мои насильно выговариваемые слова походили на чугунные гири, что падали на нас. Жан сцепил пальцы в замок. На них ложился розово-оранжевый свет заката, и жилы, вены, костяшки отбрасывали рельефные тени, выдавая колоссальное напряжение. – Эта тварь, Женская особь, появилась из ниоткуда, привела за собой толпу аномальных и поубивала множество солдат. Но… мы их всех вынуждены были там бросить. За нами гнались, а убитых в повозках было слишком много, и мы… – Жан замолчал и быстро посмотрел на меня, чтобы через долю секунды отвернуться. Я судорожно вздохнула и сдавила пальцами левой руки забинтованную ладонь правой – тысячи игл пронзили мышцы, и рука отвратительно онемела. Значит, тело капитана Гарци никогда не будет похоронено и его больше никогда не увидят близкие. А я никогда не смогу попросить успокоительное у дежурных врачей от его имени. «Он так уверен, что следующий раз будет?» Что бы было со мной, если бы Берту вот так оставили, в той высокой траве?.. Стало душно и тошно. Я сомкнула веки, позволяя кровавым картинами прошлого завладеть разумом. Жан выдохнул и продолжил со звенящей в голосе злобой: – И она оказалась не просто аномальной титаншей, а человеком с такой же способностью, как у Эрена. – Что? – в этот момент мне показалось, что я потеряла слух полностью. Вокруг остался только нарастающий гвалт. Воспоминания о том, как Женская особь жестоко и осмысленно давила и била о землю разведчиков, переполнили сознание. Получается, человек убил всех этих людей? – Она пыталась захватить Эрена и сбежать, сделала все, чтобы мы не узнали, кто она такая, – принялся перечислять Жан, – смогла призвать титанов, уничтожила весь спецотряд, расправилась с титаном Эрена, ранила капитана Леви, тебя… На его скулах бугрились желваки, он побледнел, и мне стало по-настоящему страшно. Я поспешила накрыть его ладонь своей. В голове не укладывалось ничего из того, что Жан говорил. Неужели мы снова проиграли?.. Ради чего тогда умерли Гарци, Долтон, Эйрих, Берта? Разве ради того, чтобы погибло еще больше людей? Я сжала руку Жана крепче. – Командора Эрвина вызвали на ковер в центр. Эрена собираются завтра передать властям. Похоже, это все, – слышать подобное оказалось еще ужаснее, чем все, что было до. Так на кусочки рассыпалась наша надежда. – Но нельзя отрицать, – Жан прочистил горло, – что у командора все это время был план и он вел свою игру. Ведь он явно предвидел что-то подобное после убийства тех подопытных титанов, не взяв Эрена на 56-ю вылазку. А потом он дал всем разную информацию о его местонахождении в строю, оставил всех, кроме центральной колонны, у кромки Леса гигантских деревьев… Вот оно что… Кого же командор пытался запутать? Что пытался выяснить? Я на правом фланге под ногами Женской особи – тоже маленькая часть его плана?.. Черт. Я пошатнулась и схватилась за забинтованную голову. – Ты в порядке? – Жан встревожился и подставил руки под мою спину. Как будто если я упаду, то разобьюсь насмерть. Я посмотрела на него. В закатном свете светло-карие глаза превратились в золотистые, и в них, казалось, снопами вспыхивали искры. – Прости, наверно, я не должен был все это… – Жан выругался и отвернулся. Он договаривал уже в сторону, из-за чего я скорее угадала суть его фразы, чем услышала: – Тебе надо отдохнуть. Потом он почему-то замер – не так, как замирают люди, задумываясь или расслабляясь, а так, когда принимают решение. – Я совсем забыл… – его тон стал другим. Жан почти нехотя повернулся. Мое сердце оборвалось, а рот приоткрылся. Потому что я увидела перевязанный бечевкой букет белых полевых цветов с длинными тонкими листиками. – Я принес тебе. В общем, я рад, что ты наконец-то проснулась. Я приняла букет, а внутри все похолодело. Вот-вот меня должен был окутать непереносимый медовый запах и возвратить на цветущее поле, заваленное трупами. Я долго смотрела на цветы, но ничего не происходило. Они ничем не пахли. Жан, видимо, принял мое потрясение на свой счет и затараторил: – Я не люблю цветы, потому что они всегда вянут, а у некоторых людей на них вообще страшная аллергия. А эти хоть и ненастоящие, но зато на всю оставшуюся жизнь. Я решил, что они должны тебе понравиться. Его щеки слегка покраснели. Он настойчиво отводил взгляд, но потом все же рискнул посмотреть на меня прямо. Он смотрел, а мои руки дрожали. Эти цветы не имеют запаха. И они никогда не умрут. Я гладила тканевые лепестки, уже не пытаясь остановить скапливавшиеся в уголках глаз слезы. Как он узнал? Откуда он их взял? Это же гораздо сложнее и дороже, чем оборвать какую-нибудь клумбу. Надо было, конечно, сказать что-нибудь, но я, как всегда, не могла издать ни звука в самый ответственный момент. Жан покраснел гуще, что было совсем ему не свойственно. Сердце сжалось, потом разжалось и быстро-быстро заколотилось, отдаваясь в сломанных ребрах. Но это была приятная боль. Она доказывала, что я жива, что Жан жив и настолько мой человек, что можно было сию минуту без раздумий умереть. – Ну, ты скажи хоть что-нибудь, – пробубнил он. – Это, наверно, нелепо дарить искусственные цветы, но они вроде ничего, похожи на… Больше не слушая, что он там еще пытался сказать в свое мифическое оправдание, я неловко, но как можно быстрее подобралась к нему вплотную и обняла левой рукой. Однако этого оказалось мало, и я подключила правую руку. Тут же ощутила, как тянет, ноет и пульсирует в ребрах, но мне было плевать. Я и без этой ерунды вовсю рыдала, упираясь подбородком в плечо Жана и прижимаясь щекой к его щеке. Он обнял меня в ответ. Его руки неожиданно сомкнулись на моей спине так сильно, что сдавили перелом, но я никогда в жизни не посмела бы пошевелиться или отодвинуться. – Они приняли тебя за труп, – вдруг запальчиво зашептал Жан, – и я поверил им. Они не смогли сразу нащупать твой пульс… Черт, они бы сбросили тебя вместе с остальными, если бы медики не проверили тебя еще раз. Каждый раз, когда я думаю об этом… Жан оборвал себя шумным выдохом и положил руку на мой затылок, притягивая ближе. Все силы уходили на то, чтобы обнимать его так же крепко. Я зарылась носом в его плечо. Его куртка пахла потом и землей, а теперь пропитывалась моими слезами. – Все хорошо, Жан… – Прости меня, прости за все… Пожалуйста, прости. – Жан, – выдавила я, пытаясь взять эмоции под контроль. – Это ты меня прости. Я была такой сволочью по отношению к тебе. Его сердце так мощно и гулко билось, что почти доставало до моего. Я дернулась – мой особо сильный всхлип кувалдой ударил по ребрам. Тело ломило, но я улыбнулась, взглянув на белые цветы. – Хочешь, расскажу тебе кое-что? – я успокаивающе пробежалась пальцами по волосам Жана. – С недавних пор я терпеть не могу цветы. Знаешь, почему? Все из-за их запаха. Дело в том, что… Берта умерла у меня на руках, а вокруг вонял медом целый луг. Она истекала кровью, а эти мерзкие цветы просто продолжали пахнуть так сладко, что это нельзя было принять за правду с первого раза. А ты… ты каким-то образом понял это. И… как ты сказал? На всю оставшуюся жизнь? Мне это подходит. Очень. Последние слова перешли в шепот и иссякли. Жан ослабил объятия, но не отстранился. Его руки блуждали по моей спине и, сами того не замечая, прокладывали по ней дорожки из крупных мурашек. – Нора, прости, что я не подошел к тебе тогда, после смерти Берты. Я должен был сделать это – и не смог. Но я хочу стать человеком, которого ты сможешь назвать другом… Я буду для тебя мужской версией Берты, если ты захочешь. В груди кольнуло, и я со всей серьезностью посмотрела на него. Его глаза блестели, дыхание было глубоким. Я твердо взяла Жана за плечи, чтобы он наверняка меня понял. – Ты уже стал моим другом, идиот. И, прошу тебя, будь для меня исключительно версией Жана, хорошо? – ладони незаметно поднялись выше и обхватили его щеки. Жан убрал особо навязчивую прядь челки с моего лба, и в его взгляде что-то едва уловимо изменилось. Я не успела ничего подумать, потому что Жан поцеловал меня. Руки соскользнули на его шею. Все во мне налилось свинцом, глаза сами собой закрылись, и я прекратила дышать на полувздохе. Меня вытолкнуло из реальности и тут же затянуло назад. Его губы были сухими и горячими – о, я помнила это сочетание, из-за которого до сих пор предательски краснела. И как же сложно было поверить, что все это происходит сейчас. Не удержавшись, я всхлипнула и плотнее прижалась к нему. Отчаянный и немного болезненный поцелуй прервался. Теперь я сидела и в растерянности наблюдала за тем, как Жан изучает мое лицо, словно видит впервые. Я смутилась, но он снова поцеловал меня – клюнул в губы и переместился на подбородок, потом на линию челюсти, скулу, ухо, ресницы. Он что-то говорил, а я не в состоянии была ухватить смысл. В ответ я просто громко дышала и жмурилась. Жан осторожно поцеловал бинты на раненой щеке. Я зашипела, но не столько от боли, сколько от огромного безымянного чувства, прорывающегося во мне. Оно, казалось, мгновенно срастило ребра, залечило рассеченный лоб, стерло синяки и ссадины из-под повязок. Жан оставил короткий поцелуй на моей шее, где под кожей скрывалась сонная артерия, и уткнулся носом в ямку у ключицы. Провел ладонями по плечам вверх и вниз, отодвинулся со вздохом. Заправил какой-то волосок мне за ухо и поднялся с койки. – Теперь ляг, пожалуйста, и отдохни, – произнес он необычайно ласково, и тотчас захотелось вскочить и притянуть его к себе настолько близко, насколько я вообще смогу – пока все до одной мои кости не треснут, – чтобы он просто всегда был рядом. Когда Жан собрался отойти, я схватила его за руку. Он, не колеблясь, переплел наши пальцы. – Ты же останешься со мной? – спросила я тихо, на что он знакомо усмехнулся, и в душе разлилось что-то очень теплое. – Ложись уже. Я послушно опустилась на спину. Жан тем временем обхаживал койку, поправляя смявшуюся простынь, съехавший на пол плед, подкладывая жесткую подушку под мою пострадавшую ногу, которая заныла, как только я о ней подумала. Он удовлетворенно оглядел свою работу, потом, будто невзначай, посмотрел на меня и вскинул брови. – Чего смотришь? Двигайся. Я обрадовалась, как ребенок, и переползла на край матраса, чтобы освободить побольше места. Жан устроился нарочито удобно и улыбнулся уголком губ, не упустив возможности приказать мне лежать спокойно и отдыхать. Сам он перевел задумчивый взгляд в окно. Пользуясь моментом, я рассматривала его профиль, куда растушеванными пятнами ложились последние оттенки заката. – Я думаю, тебе нужно поспать. Или хотя бы попытаться, – заключил Жан с хитрой улыбкой. Он почувствовал, что я разглядываю его. Стоило ему сказать от этом, как я зевнула и еле успела прижать ладонь ко рту. Но решилась закрыть глаза я только через пару минут. Я развернулась на левый бок вместе с маленьким букетом искусственных цветов. Надвигающийся сон почему-то показался беспокойным, каким-то страшным и совсем нежеланным, к тому же я почти ничего не слышала: на левом ухе я лежала, а в правом продолжало что-то безостановочно трещать, перекрывая любые другие звуки. Ко мне стала подбираться паника. Признаться в контузии было более пугающе, чем терпеть ее. Но теплая ладонь, с такими же, как у меня, мозолями, накрыла мой кулак, в котором были зажаты цветы, и я позволила себе расслабиться. Я не была одна.