Это новый день

– Нора! Я вздрогнула. Возглас был негромким, но интонация сквозила тревогой на грани со страхом. Взгляды всех раненых в госпитале были прикованы к Мэри, которая бежала от двери по проходу между койками. Ее ноги путались в подоле юбки, заплетенные волосы растрепались и пушились на макушке. Дети, приносящие плохие новости, всегда сильно подрывали моральный дух. Все подобрались на койках в ожидании худшего, даже лейтенант Реган резко встала со стула. Но Мэри неотрывно смотрела на меня. Сердце екнуло в дурном предчувствии, и я поднялась с постели ей навстречу. Глаза Мэри были испуганно распахнуты – прямо как пять лет назад. – Что случилось? – напряженно спросила я. – Там мама… Ей нужна помощь… Мы не знаем, что делать. Пожалуйста, пойдем скорее, – Мэри остановилась рядом с моей койкой и беспомощно указала рукой на выход. Я тут же посмотрела на Реган. Она смерила тяжелым взглядом Мэри, затем меня. Лейтенант все прекрасно понимала про нашу маму – она сама видела ее и задавала вопросы о ней, но отпустить меня по личным делам во второй раз было бы откровенным перебором. За мной необходимо было пристально следить, а не позволять разгуливать, где вздумается. Я до боли сжала кулаки. Если Мэри пришла за помощью, значит, произошло что-то крайне серьезное: у мамы мог случиться сильный приступ, она могла навредить себе, напасть на кого-нибудь, а здесь все кишело полицейскими, которые не стали бы церемониться с нарушителем спокойствия. Вот черт! А я ведь только успела обрадоваться, что мама наконец-то почувствовала себя лучше. Но Реган разрешающе кивнула в сторону двери. Я, не дожидаясь ее комментариев или сопровождения, устремилась за Мэри. Когда я начала отставать от нее из-за хромоты, Мэри взяла меня за руку и настойчиво потянула вперед. Мы вышли на улицу. Я сразу же огляделась, чтобы оценить обстановку. Никаких криков, паники, пробегающих мимо полицейских со свистками и ружьями, собравшихся зевак. Ничего из того, что должно сопровождать чью-то бурную истерику посреди толпы в центре города. Все было спокойно: активно заканчивались последние приготовления перед вылазкой, кое-где даже слышался смех. Мэри увлекла меня за угол барака, скрытый косой тенью. Я щурилась, еще надеясь разглядеть где-то маму, а потом до меня медленно начало доходить. Ладонью я поправила сползшую на брови повязку, под которой зудел шов, и озадаченно улыбнулась Мэри. Она как раз отвела меня подальше от госпиталя и обернулась с довольным лицом. Это выражение совсем не было похоже на то, что я видела минуту назад. Взъерошенные «колоски» теперь придавали Мэри озорной, а никак не встревоженный вид. – Получилось же? – спросила она с азартом. Я машинально обернулась через плечо и не увидела нигде Реган. Видимо, она вновь осталась ждать на пороге барака. И правда получилось. Но вскоре ее параноидальная натура тоже заметит подозрительное спокойствие людей вокруг, поэтому надо было торопиться. Времени и так оставалось немного, а я все еще не могла уложить в голове, как Мэри только что мастерски разыграла козырь нашей семьи и, главное, нигде не соврала. Маме действительно нужна была помощь и никто действительно не знал, что с этим делать. Я вдруг поняла, что стоящая передо мной девочка является загадкой несмотря на то, что я знаю ее как облупленную. Да, Мэри взрослела без меня, избавлялась от страха и кротости, которые составляли ее личность раньше, и показывала свой настоящий характер. Может быть, меня не было рядом все эти годы, но я была уверена, что внесла большой вклад в эту трансформацию все равно. И я обязательно узнаю Мэри ближе когда-нибудь. – Ты просто умница. Спасибо огромное! – моя улыбка стала шире, но потом я уточнила: – Мама на самом деле в порядке, так ведь? – Ну конечно! С ней же тетя Софи. Ох уж эта всемогущая тетя Софи! Я вновь улыбнулась и слегка нагнулась к Мэри. Жаль, на корточки сесть было пока невозможно. Мои руки подрагивали от восторга, а сердце нетерпеливо колотилось в груди. План работал, а меня окружали просто невероятные люди. – Все будет хорошо, – было не сосчитать, сколько раз мне приходилось произносить эту дежурную реплику, но сейчас я по-настоящему поверила в нее. – Я знаю, – улыбнулась Мэри в ответ. – Ведь ты никогда не обманываешь. Значит, и с твоим другом тоже все будет хорошо. Мы обняли друг друга, и я помахала Мэри рукой на прощание. Преисполненная благодарности и ощущения правильности происходящего, я направилась к следующей точке маршрута. Похоже, это у нас семейное – никогда не обманывать, но талантливо недоговаривать.

***

Узкий, неприметный проулок, о котором я узнала во времена жизни в Тросте, надо было еще постараться найти. Поэтому именно здесь я назначила встречу Касу. Он прилежно ждал меня, когда я появилась в просвете между домами. Идти пришлось несколько минут, из-за чего правое бедро начало ныть и пульсировать. Ходьба в целом отнимала приличное количество сил, но я отмахнулась от этого. Сейчас гораздо важнее было то, что моя задумка всерьез могла увенчаться успехом. Кас переминался с ноги на ногу и держал в охапку деревянный ящик с металлическими накладками. Вначале я подумала, что там УПМ, но потом разглядела, что ящик был намного уже и длиннее. Кас кивнул, поставил его на землю и принялся проворно щелкать замками. Он явно нервничал, и мне тоже становилось не по себе. Получается, я втянула своего товарища в подсудное дело? Я оглянулась в порыве тревожности, сдавившей горло. Никто не бежал скручивать нас. Оставалось надеяться, что Кас с огромным ящиком в руках не вызвал подозрений по пути сюда. Подумав об этом, я заволновалась сильнее.  Крышка на петлях откинулась в сторону. Внутри под темно-зеленой тканью обнаружилось ружье, уложенное в вырезанное по его форме углубление. Приклад из темно-красного полированного дерева и металлическая затворная коробка с гравировкой переплетенных ветвей выглядели очень дорого – таких ружей мне еще не доводилось держать в руках. Только было совершенно непонятно, зачем оно могло нам понадобиться. Кас ловко достал его, и, прежде чем моя тревожность переросла в страх, что сейчас произойдет что-то нехорошее, я увидела в освободившемся углублении свернутые ремни из коричневой кожи. А зеленая ткань, которая теперь висела у Каса на предплечье, на самом деле оказалась нашим форменным плащом. – Быстрее надевай ремни, сейчас объявят пятиминутную готовность, – скороговоркой выпалил Кас. Я мгновенно собралась. Осознание, что осталось так мало времени, наравне с бинтами мешало пальцам действовать проворно, тем не менее облегчение разливалось по телу. Кас не считал меня предателем и хотел помочь. Пока я, навалившись на стену, скидывала сапоги и пыталась влезть в ремни, он развернул для меня плащ. – Прости, но я не смог достать УПМ, – сокрушенно признался Кас. – Хоть я и занимаюсь погрузкой снаряжения и оружия в повозки, запасные УПМ строго фиксируются старшим в документах. У меня не получилось обмануть систему. Сердце замерло и сжалось, а колючие мурашки, казалось, выступили не только на коже, но и на внутренних органах. Как мне теперь себя защищать? Без оружия не будет ни малейшего шанса выжить. И спасти кого-либо – тоже. Разве что из этого бесполезного ружья отстреливаться? Почему Кас об этом не подумал? А почему я на него понадеялась? Я приказала себе продолжить затягивать ремни и застегивать пряжки. Что-нибудь как-нибудь на месте придумается… Надо решать проблемы по мере их поступления, иначе любое действие заглохнет в самом начале. Мой план пока работал четко, а Кас и так весьма помог. В ремнях и плаще я в любом случае буду смотреться более убедительно, если придется просить УПМ на стене. – И плащ удалось стащить только у Военной полиции, – сказал Кас тем же виноватым тоном, но потом хмыкнул: – Они чересчур беспечны и невнимательны. Оставляют вещи без присмотра, смеются над тем, что им вчера не встретились титаны, при этом берут с собой кучу припасов. Стремятся обезопасить себя по максимуму. Поддерживая эту едкую насмешку, я переглянулась с Касом. На данном этапе беззаботность полицейских была мне на руку, но за стеной она могла обернуться трагедией. Впрочем, да, каждой проблеме – свой черед. Ремни перекрутились, и я пыхтела в попытке разобраться с ними. От усилий стало подташнивать, и я поспешила вопросом отвлечь внимание Каса, наблюдавшего за мной: – Что это за ружье такое? – О, – оживился он, – экспериментальная разработка полицейских. Ружья с разрывными пулями такой мощности, что, по заверениям, сносят головы титанам. Слабо верится – в бою их еще никто не видел. Это ружье весит килограммов шесть, а рассчитано всего на четыре патрона. Не самые лучшие характеристики. Но полиция настаивает, что надо взять их с собой. В конце концов нам остается только мечтать о том, чтобы попасть на секретные оборонные предприятия и узнать, что к чему на самом деле. – А ты бы хотел, да? – я зацепилась за интерес в его голосе. Кас наконец-то не выглядел напуганным, виноватым или печальным. И за мной он больше так пристально не следил, хотя я и не думала, что он станет вновь меня отговаривать, учитывая, сколько уже было сделано. – Конечно. Я ведь вступил в Легион, чтобы разрабатывать новые способы борьбы с титанами. А изобретения будут действенны лишь тогда, когда враг будет изучен вблизи. – Ничего себе, – выдохнула я, на секунду прервав свое занятие. Кас говорил убежденно, его голубые глаза светились, и хотелось непременно верить им. Я вдруг обратила внимание и на его игриво вьющиеся темные волосы, и на скуластое лицо со следами царапин, ссадин и синяков. Многие из них скоро станут шрамами. – Вот только, – Кас снова сник, – это оказалось безумно страшно. Именно так возвышенная мечта сталкивается с суровой реальностью. В этом мы все были едины. – Зато теперь я знаю, откуда в тебе такая продуманность, – попыталась приободрить его я. – Как здорово ты придумал прикрыться этим ружьем. – Одевайся скорее, – Кас слегка улыбнулся, и плохо зажившая ссадина на его губе растянулась. Я могла представить, как это было неприятно. Он жестом попросил меня повернуться спиной и накинул на мои плечи плащ. – Спасибо, – с чувством сказала я и развернулась. Голова закружилась, вынуждая упереться рукой в стену. – Как я выгляжу? – Если приглядываться, то довольно неказисто, а так – вполне сносно. Только повязка на голове в глаза бросается. Лучше будет надеть капюшон. И вот еще что. Он выудил из-под своего плаща небольшую сумку, похожую на ту, что мы крепили к седлу. Кас присел на корточки и стал привязывать ремень сумки к моему поясу. – Я немного модернизировал нашу сумку для сигнальных ракет, чтобы тебе было где переносить обезболивающее. А то куртку я тоже не раздобыл, – объяснил Кас и посмотрел на меня. – Ну вот, как-то так. Даже хорошо, что ты пока без УПМ. Ничего не мешается, а под плащом не видно. Я застыла, не зная, что сказать. Кас увел у какого-то нерадивого полицейского плащ, достал где-то ремни, воспользовался своим положением и пронес все это в ящике с ружьем, что должен был погрузить в повозку. Придумал, как сохранить мое обезболивающее. И вообще не бросил меня и не подставил. Он мог бы пообещать все что угодно и затеряться потом в толпе, и я ничего не смогла бы предъявить. Я ведь действительно находилась в полностью зависимом от него положении. А Мэри? Безоговорочно откликнулась на мою просьбу, придумала действенный план и реализовала его так, что даже я повелась. Успех моей авантюры в тот момент находился исключительно в ее руках. Они были мобилизованы мной, хотя я не дала им никаких инструкций и даже не имела четкого представления о том, как воплотить в жизнь то, что я придумала. В итоге все сработало почти без моего участия. Я ни разу не была стратегом, мне просто повезло с союзниками. Все-таки люди удивительны и прекрасны, и человечество просто не может не победить в конце концов. Даже если придется заплатить высокую цену. Пожалуй, за это можно было отдать жизнь. – Пора, – подхватив ящик с ружьем, заключил Кас. – Я пойду первым. Удачи тебе. И, пожалуйста, будь осторожна. Укол совести был ощутимым – Кас наверняка по-прежнему испытывал напрасную вину за смерть Берты, а теперь и я обрекала его на новые сожаления. Если я погибну, он возложит ответственность на себя. Вот еще одна причина, по которой мне нельзя было сегодня умирать. Я глубоко вздохнула и поморщилась от отдачи в ребрах. Нельзя: умирать, давать заднюю, обращать внимание на боль. – Спасибо тебе за помощь, – твердо произнесла я и заглянула Касу в глаза. – Я обещаю, что мы с тобой обязательно еще поговорим. Расскажешь об изобретениях и новом оружии, ладно? У меня тоже были мечты и убеждения, которые, несмотря ни на что, выдерживали жестокие удары реальности. Когда есть, чего ждать, проще поверить в жизнь после вылазки.

***

Я успела отвыкнуть от того, насколько на самом деле была инородна для человеческого тела эта крепкая перевязь кожаных ремней. Они мешали, давили, тянули, терли, обязывали прислушиваться к малейшему отклику поврежденной кожи и бесконечно думать, что я не смогу сделать в них ни единого маневра в воздухе. Но без ремней мой мандраж стал бы еще больше, и в итоге я концентрировалась на том, что просто могла в них идти. И то хорошо. Медленно, но решительно я продвигалась к повозкам сквозь скопление солдат, которые подводили лошадей к лифтам. Солнце достигло зенита, и подъем на стену стартовал. Еще в том проулке, где мы разошлись с Касом, я сняла с головы повязку и растормошила волосы, прикрыв челкой шов, а прядями подлиннее – заклеенную щеку. Мне показалось, я привлеку лишнее внимание что в бинтах, что в капюшоне. Ветер покалывал рану на лбу, и я бросала все силы, чтобы выглядеть естественно в плаще Военной полиции и пузырившихся под ремнями больничных штанах. Это был самый большой риск. Здесь, у подножья стены, я выставляла себя на всеобщее обозрение, меня мог узнать кто угодно. К тому же Реган наверняка уже свирепствовала и рыскала поблизости. Я вновь полагалась на удачу и чужие способности – или их отсутствие. В животе ворочалось холодное волнение. Я так далеко зашла, и подумать о цепочке сделанных или предстоящих шагов было страшно. Только бы добраться до нужной повозки. Только бы никому не попасться. Из-за частичной глухоты я ощущала себя во сто крат уязвимее, ведь легко могла вовремя не услышать приближение той же Реган, но озираться было нельзя. Каждое громкое восклицание в толпе заставляло меня вздрагивать и воспринимать его на свой счет. – …выдвигаемся! Чего ты копаешься?.. – …а от титанов так просто не отделаешься… – …вы, разведчики, тут все с придурью!.. – …перебросили из Стохеса, что ли? Энни!.. Мое упорное движение вперед было остановлено чьей-то грубой хваткой. Меня потянули назад за плечо. В который раз за сегодня сердце готово было разорваться от страха быть пойманной и застигнутой врасплох. Неужели все было зря, и на финишной прямой я потерплю унизительное поражение? – Да стой же ты, Леонхарт! Оглохла, что ли? Я узнала голос до того, как обернулась. Но этой встречи я точно не ждала. Надо мной возвышалась Цея Патерсон, та самая громила, которой я в училище каким-то непостижимым образом сломала нос. Мы не виделись около месяца, с момента запечатывания бреши в Тросте, но, казалось, прошло гораздо больше времени. Она смотрела так удивленно, что мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять причину. Она приняла меня за другого человека. За Энни Леонхарт, если точнее. И все благодаря плащу Военной полиции. Я и подумать не могла, что он окажется такой отменной маскировкой. – Рутс? Ты чего так вырядилась? Ты же в Легионе вроде как, – Цея окинула меня недоуменным взглядом. Я последовала ее примеру. Она выглядела холено. Новая короткая стрижка, чистая куртка, белые брюки без единой складочки, как будто их надели полчаса назад… а еще этот мифический единорог на нашивке. И я – с разбитым лицом, вся в бинтах, растрепанная, хромая и полуглухая. Но зато я не покупала себе место. Ведь Цеи не было в выпускной десятке. Срочно нужно было идти дальше и оставить Цею переваривать наше столкновение наедине с ее аферами, потому что мне было совершенно некогда. Нас обтекали потоки солдат, кто-то из них брюзжал и высказывал все, что думает о двух растяпах, вставших столбами посреди мобилизации. С каждой секундой вероятность моего провала увеличивалась, а я зачем-то продолжала думать о Цее. О том, как она разбила нос Берте, как дралась со мной, как ей повезло оказаться среди тех отрядов, которые первыми отступили на стену в битве за Трост, и как она, очевидно, воспользовалась связями, чтобы попасть в Военную полицию. Не знала, что такое возможно. Я с силой прикусила щеку изнутри, и едва затянувшиеся ранки стали кровоточить. Я скривилась и все-таки собралась уходить. Почему-то было больше щемящей тоски, чем злости. Для меня все ребята из 104-го являлись героями, близкими товарищами, неприкосновенными, лучшими. Несмотря на все свои недостатки и слабости. Но в Цее я в упор не видела того человека, который прошел через Трост. – Рутс, подожди, – она вновь задержала меня. – Что? – спросила я бесцветно. – Эм… Если она не знала, о чем со мной говорить, то зачем останавливала? Я встала вполоборота, показывая, что тороплюсь. Цея очень долго подыскивала слова. – Значит, ты тоже едешь за стену? – нахмурилась она. – Еду. А ты нет? – Нет. Новобранцев туда никогда не забросили бы, – Цея осеклась. – В южные районы стянули полицейских из других округов. В Гермине неспокойно, и я хотела остаться там, но меня направили в Трост. Кто-то должен следить за порядком. – Ну разумеется. Она хотела что-то ответить, но только поджала губы. Разговор не клеился. В училище все казалось намного проще, прямолинейнее, примитивнее, и мы обе сейчас ощущали неуместность старых подходов. А новые искать никто из нас, само собой, не хотел. Как это было бессмысленно и печально. – Слушай, – продолжила Цея, растягивая слова, – если ты здесь, то и Рихтер должна быть где-то рядом, да? Меня словно ударили кувалдой в грудь. Громадная разница между мной и Цеей стала ясна как день. Моим потерям не будет конца до тех пор, пока я не потеряю сама себя. Она же вращалась в другом мире, который случайно пересекся с моим в одной точке. Цея переступила через битву в Тросте как через разовое испытание, а теперь была одета с иголочки, жила лучшую жизнь новобранца и спрашивала о Берте как бы между прочим. И даже не допускала мысли, что той больше нет. Ведь мы все могли бы быть такими же непринужденными, беззаботными. Воспоминания схватили за горло и пригвоздили меня к земле. – Берта погибла, – выдавила я. Цея не сразу поняла, что это значит. А потом я увидела, как тень былой громилы, грозы всех отстающих кадетов, испарилась без следа. Цея словно сделалась меньше в своей гордой форме полицейского и растерянно моргала, приоткрыв рот. В моей душе смешивались злость, обида и безысходность. Они тянули жилы, высасывали соки, из-за чего становилось все тяжелее удерживаться на ногах. Но лифты поднимались по стене, а я должна была оказаться в одном из них как можно скорее. – Мне надо идти, – хрипло сказала я. Давала самой себе команду и возвращала ориентир. Впереди организовалась очередь из зеленых плащей. Единороги и Крылья Свободы. Я посмотрела поверх голов на вершину стены, где солдаты верхом на лошадях выстраивались в ряды. Затем – на ярко-голубое небо, по которому проплывали кучевые облака. Цея вдруг заговорила, вновь обращая на себя внимание. Ее голос дрожал. – Я всего лишь хотела извиниться перед ней за то, что говорила о ее брате, и за то, что донесла на него. Мы ведь с ней тогда из-за этого… – она гипнотизировала пространство перед собой, будто видела там кого-то. – А я просто хотела помочь полиции… Мне говорили… Я слышала, он умер… А теперь, получается, они оба… вдвоем. Может быть, если бы не я… Мои губы затряслись, и пришлось плотно сжать их. Я бы тоже очень хотела, чтобы Берта оказалась жива и смогла сама наконец-то закрыть эти старые личные счеты. Сколько всего я узнала из того, что на самом деле предназначалось ей. Я никогда не хотела становиться таким посредником. Это было ужасно больно и неправильно. – Извинения были приняты еще два года назад, – в итоге произнесла я и поставила точку вместо Берты. Цея выглядела потерянно, жалко и больше не сказала ни слова. Но я догадалась, что она сделала, что хотела, и мне самой теперь было куда проще уйти.

***

Сосущее чувство тревоги отступило, когда повозка понеслась по стене. Трост оставался позади, далеко внизу – я покидала его в очередной раз. План сработал. Маховик раскрутился, и теперь его было не остановить. Не скинут же меня с Розы, в конце концов? Хотя капитан Леви когда-то грозился, но он в наших рядах сейчас отсутствовал. Как бы то ни было, я все равно старательно отворачивалась от солдат, вместе с которыми ехала, хотя им не было до меня никакого дела. Все хранили гробовое молчание, и не только из-за топота копыт, шума колес и перехватывающего дыхание ветра. Мы двигались быстро и легко, ровная поверхность стены охотно расстилалась перед нами. Это означало, что такими темпами в пункт назначения мы пребудем совсем скоро. Спешка была вызвана острой необходимостью и огромной опасностью. Я следила за неподвижной грядой холмов у горизонта и чувствовала, как страх выходит на новый виток. Удовлетворение промежуточным результатом продлилось недолго. Настал момент, когда я больше не знала, что делать. Люди, которые могли бы помочь мне или подумать за меня, закончились. А что я могла сама? Болтать и раздавать обещания? Я впилась пальцами в правое бедро и тут же зашипела от боли. А чего я ждала? Что адреналин все вылечит? Хорошо, что никто меня не услышал. Я усиленно старалась не думать об этом этапе, пока была внизу и только пробивала дорогу к нему. Делать и не думать, решать проблемы по мере их поступления – все очень просто и обобщенно. Теперь от размышлений сложно было спрятаться. Прежде всего, в отличие от всех остальных, я не знала, что нас ждет. Почему мы едем таким усиленным составом? Что случилось с отрядом капитана Ханджи? Что произошло со стеной и откуда взялись титаны? Что за «непредвиденные препятствия»? Почему мне так не доверяли? Это была зыбкая почва. Больше, чем о следующем шаге, я старалась не думать о причинах своих действий. Сердце сразу сковало таким болезненным спазмом, что я предпочла выбрать меньшее из двух зол и погрузиться в пучину страхов за свою жизнь – без оружия и с ранениями, которые даже непобедимого капитана Леви оставили в тылу. Казалось, мы разогнались сильнее. Ветер гудел в ушах и окончательно подавлял возможности слуха. Я щурила сухие глаза, рану на лбу щипало и кололо все ощутимее. От долгого созерцания проплывающих внизу пейзажей, насыщенных солнцем, кружилась голова. Что я делаю? Паника обожгла желудок и устремилась выше. Нет, я так далеко продвинулась, я не могу отступить и сдаться… Когда на глаза вдруг навернулись слезы, а паника разрослась до нестерпимых масштабов, я решилась обратиться за помощью к боли, обиде и злости. Я вспомнила Цею в полицейской форме, которую она не заслужила, и ее ошеломление смертью Берты, которая погибла бесславно и мучительно. Я вспомнила командора Эрвина, который не жалел ничего и никого ради достижения целей, известных лишь ему одному. Я вспомнила лейтенанта Реган, которая свято верила в откровенную ложь и наотрез отказывалась замечать очевидную правду. Я вспомнила товарищей из 104-го корпуса, которых я не видела так давно, что и понятия не имела, как они ко мне относятся. Я вспомнила Жана, который отгораживался от меня и скрывал что-то. Я не понимала, что все это значило. Его взгляд – то ожидающий, то печальный, то ожесточенный, то яростный – загорелся в памяти, вызывая внутреннюю дрожь. Но Жан никогда не ввязался бы во все это, если бы не знал, чего ради. Поэтому необходимо было все выяснить, чтобы хотя бы неизвестность не тянула меня ко дну. Претендентов на это и так хватало. Я непременно все узнаю, потому что сейчас некуда отступать не только мне. А после заполучу УПМ. Там, куда мы едем, наверняка будет уже не до списков и препирательств. Я запрокинула отяжелевшую голову к небу. Ленивые завихрения облаков над нами только усугубили головокружение и тошноту, но зато слезы высохли. Я трижды выдохнула. Снова больше не было ни «до», ни «после» – только один готовящийся шаг. Который я сделала, как только повозка остановилась. Мы ехали почти в самом конце колонны, и мне не было видно, что происходит в ее главе. Ладони вспотели, мышцы подергивались, сердце стучало набатом. Мой план вновь был снят с предохранителя. Солдаты вокруг вполголоса переговаривались, спешивались, разминали суставы и ожидали приказов или новых вводных. Если я пока не могла пробиться вперед, то следовало осмотреться здесь. Я подошла к кромке стены и заглянула вниз. У самого ее основания в земле зияла странная воронка, а ближайшие деревья и кусты были побиты, переломаны и казались опаленными. Что еще за чертовщина? Я выпрямилась, прикидывая, как лучше разузнать обстановку. Как-нибудь пробраться к командору и подслушать отчет, который наверняка ему сейчас давали? А может, отыскать Каса и попробовать через него что-то разведать? Или?.. Меня резко дернули за капюшон плаща и оттащили назад. Судорожный вздох застрял в горле, в ушах что-то стрельнуло, обзор поплыл, и я подумала, что сейчас потеряю ориентацию и перевалюсь за противоположный край стены. Кто-то заломил мою левую руку и заставил нагнуться. Я вскрикнула от вспышки острой боли в ребрах. Она не отступила, стоило мне замереть, а продолжила тянуть и пульсировать, мешая дышать. – Больно тебе, овца? – прорычал в ухо голос лейтенанта Реган. – Сбежать она решила. Что, будешь продолжать убеждать меня в своей непогрешимости? Только попробуй рыпнуться, и я сломаю тебе руку. Мои глаза расширились, а на спине выступил пот. Ее не должно было быть здесь! Мэри же придумала такое хорошее прикрытие! – Пошли, – Реган надавила на лопатки, и мне пришлось ковылять в этой жуткой согнутой позе. Перед нами расступались солдатские сапоги, которые я с каждым шагом видела все менее четко. Глаза заволакивала темная дымка, лицо горело от напряжения и боли. Что теперь со мной будет?