Голод_Жажда_Безумие

Ночью Гарри никак не мог уснуть. Он долго лежал, слушая ровное дыхание Джинни и представляя, как биение ее сердца мягко пульсирует по кровати. Удивительно, но почему-то с ней ему всегда было хорошо и спокойно, даже когда не получалось высказать это вслух. На самом деле ситуация была ужасной… И думая об этом, Гарри чувствовал, что начинает задыхаться. Он привык к тому, чтобы у него есть двое лучших друзей (Рон и Гермиона), с которыми он всегда может поделиться и обсудить всё, что угодно. Теперь же… теперь о них троих не могло быть и речи. А обсуждать с Роном или Джинни, или вообще с кем-нибудь из Уизли всё что касалось Малфоя, было опасно. «Тем более что вопросы эти, как выяснилось, имеют самое непосредственное отношение к Гермионе. Которая обычно играла в нашей компании роль воплощенного разума и здравого смысла…» — подумал Гарри. Он думал и думал обо всем, что произошло за последние несколько месяцев… и обо всем, чего не произошло. Раньше ему всегда казалось: если война и научила его чему-нибудь, то только тому, что из любой информации нужно было извлекать правильные выводы. Насколько знал Гарри, в угоду личной выгоде Мариэтта Эджкомб могла рассказать ему и обычную злобную ложь. Даже учитывая тот факт, что она работает в отделе судебной экспертизы, для нее не было бы безумной трудностью изготовить весьма убедительный документ, подтверждающий ее слова. Но он помнил и другое… эта девушка, которая предала целую группу своих однокурсников, чтобы спасти репутацию матери. Поэтому, стопроцентной веры ей у Гарри не было. Казалось, для этой девушки было характерно разработать какую-нибудь сложную уловку, которая потенциально могла быть ей выгодна. Особенно теперь, когда у нее была хорошая и удобная для этого работа. «Черт… С другой стороны, похоже, она б не рискнула так нагло врать мне без особых доказательств». Получалось, что Мариэтта не врала, пусть и оставалось совершенно необъяснимо, каким образом трусики Гермионы оказались на вилле Люциуса Малфоя. В общем-то, Гермиона никогда не отрицала, что она бывала в Италии. На самом деле было просто непонятно, бывала ли она в Италии из-за Малфоя, или ей довелось столкнуться с Люциусом уже там, случайно… Гарри сглотнул. «Если этот чистокровный ублюдок сделал с ней хоть что-нибудь…» — от ярости Гарри зажмурился. Ему казалось невероятным, что Гермиона могла случайно пересечься с Малфоем где-нибудь в Италии, скорее он допустил бы, что тот решил воспользоваться, как-то ограничив ее свободу. — Может быть, он опоил ее каким-нибудь зельем или просто обманул. Возможно, она даже ничего не знает о нем теперешнем…» Он почувствовал себя почти больным, зная, что предпочел бы считать Мариэтту обманщицей и убедиться, что Гермиона не оставляла на вилле никаких трусиков. И он бы поверил ей, заяви она сейчас, что всё это редкий бред. Нет, понятно, что он отнюдь не испытывал к Малфою ненависти. Просто не хотел, чтобы Гермиона оказалась связана с ним. Но! Даже окажись она связана с этим ублюдком, он смирился бы и с этим, если б знал, что эта непонятная связь случилась не против ее воли. «Но как? Как Гермиона могла связаться с ним? И как смог Малфой уговорить на это ее? Что вообще могло их связать, ведь они — полярные противоположности? Они просто не должны существовать иначе, как далекие друг от друга, непримиримые противники… эдакие апологеты противоборствующих сторон». И еще одно… Гарри не думал, что у Малфоя есть хоть один шанс сделать Гермиону такой счастливой, какой он видел ее. Но, как назло, все признаки указывали именно на это. А еще… ее долгое пребывание в Италии, ее уклончивость в ответах на вопросы о мужчине, появившемся в ее жизни, и вот теперь… еще и ее трусики. «Мерлин! Она же одна из моих лучших друзей! Да что вообще происходит?» Чувствуя, что окончательно запутался и чертовски устал от этого, Гарри повернулся к Джинни и погрузился в тяжелый, мрачный сон. ______________________________________________________________________________ Вернувшись на пустую виллу, Люциус ощутил, как дыхание у него перехватило. На одну секунду (всего на одну единственную ужасную секунду) ему показалось, что Гермиона решила не возвращаться. Но в столовую почти сразу же ворвалась Джо-Джо, бросившаяся к нему с объятиями. Еще никогда в жизни Люциус Малфой не обнимал домовых эльфов. Поначалу он даже опешил, но потом понял, что все не так уж плохо. Проявлять снобизм перед верной Джо-Джо казалось отвратительным и нелепым. Нет, слушая причитания эльфийки о том, как они волновались за него, перемежающиеся отчаянными рыданиями, Люциус, конечно же, попытался вырваться из объятий Джо-Джо, оправдываясь тем, что пора бы заняться беспорядком, оставленным аврорами. Но эльфийка угрожающе нахмурилась, как только он открыл рот. К счастью, до спальни авроры не дошли, она не была перевернута вверх ногами, как другие комнаты. Или Джо-Джо уже прибралась здесь. Во всяком случае, постель была постлана заново и смотрелась весьма заманчиво. Люциус с удовольствием рухнул в нее, по-прежнему недоумевая, где же сейчас Гермиона. «Возможно, моя прилежная ученица решила пойти на занятия? Тогда все ясно — сейчас как раз середина дня. И через несколько часов она уже будет дома…» Сказать по правде, он даже не предполагал, что устал столь сильно. Тем более что уже проспал почти двенадцать часов подряд. Так-то да… но это не помешало ему чувствовать, что может проспать еще двенадцать. И сон этот должен был стать лучшим сном за последнее время, хотя бы потому, что вилла не была испорчена призраками его собственных ошибок. Люциус улыбнулся. Правильность (а заодно, кстати, и глупость) того, что они с Драко сделали, наконец-то начала доходить до него. То, что он увидел в их большой столовой, без сомнения, могло и должно было смутить его. Но теперь, когда всё осталось позади, Малфой не мог не почувствовать ужас того, что могло с ними случиться. Не мог. Но почему-то чувствовал совсем другое: какой-то странный необъяснимый восторг. Да-да… именно его, утомленный восторг... «Как бы то ни было… Я победил. Точней, мы победили». Широко зевнув, Люциус поправил подушку и почти мгновенно уснул. На губах его по-прежнему блуждала спокойная, почти блаженная улыбка. ______________________________________________________________________________ Разбудил его нежный щекоток пальцев, осторожно дотрагивающихся до щеки. И Люциус инстинктивно понял, что это Гермиона, недаром кожу начало покалывать, как от электрического тока, будто ударившего его и заставлявшего слегка задохнуться. Перед тем, как открыть глаза, ему пришлось сражаться с какой-то неопознанной эмоцией. Ожидание скорей увидеть Гермиону, воочию насладиться красотой ее лица снова заполнило его сознание, сильнее, чем когда бы то ни было. Когда же наконец Люциус поднял ресницы, его затопило невообразимое, почти животное чувство облегчения. Лицо Гермионы было залито мягким светом свечей. Ночь уже наступила, и теперь вилла вернулась к своему обычному статусу — статусу их святилища. — Уже так поздно, — мягко сказал он. — Угу, знаю… Это я пришла только что… Осталась в библиотеке после занятий, чтобы догнать всё, что пропустила. Малфой улыбнулся. — Даже не сомневался… Гермиона наклонилась, чтобы погладить его по волосам. — Ты же ночью не заснешь… — она уже знала, что стоит ему поспать днем, и ночная бессонница обеспечена. Люциус потянулся и накрутил на палец спускающийся коричневый завиток. — Так я и не планировал спать сегодня... — Неужели? — Гермиона приподняла брови. — А ты? Ему нравилось, как губы ее шевельнулись в медленной, тонкой усмешке. — Я — тоже нет, — призналась Гермиона, склоняясь, чтобы поцеловать его. Повернувшись на бок, он обнял ее. Нет, Малфой понимал, что сейчас она собиралась только быстро поцеловать его, и ничего больше. Но этого ему было мало. Слишком давно они не виделись. Слишком давно он не обладал этой женщиной. Ему нужно было убедиться, что она — вот, рядом, она настоящая, и все у них по-прежнему, несмотря на то, что обстоятельства стали другими. Гермиона встретила его хриплым стоном и застенчиво раздвинула губы. Она всегда лишь отвечала на поцелуи, не беря инициативу на себя. И каждый раз он чувствовал себя так, будто целует ее впервые. Она же всякий раз словно колебалась, признавая необходимость отдаться его страсти, теряя над собой контроль. И Малфой всегда чутко чувствовал это, понимая, что эта черта делает их схожими больше, чем им хотелось бы признать… Он поцеловал ее, радуясь, что с ней ему никогда не приходилось сдерживаться. Да и вообще, любимая женщина, щедро дарующая радости плоти и умеющая ими наслаждаться — это Люциус всегда считал редким подарком судьбы. Почти каждая его любовница испытывала некую удушающую потребность контролировать его и указывать, чего ему делать или не делать, что, собственно, и заставляло Малфоя регулярно расставаться с женщинами. Даже в своем благополучном чистокровном браке он всегда ощущал некоторое давление со стороны Нарциссы. И думал, что после развода вряд ли захочет связать жизнь еще с кем-то. Но теперь понимал, как же ужасно он ошибался. Теперь эта ее крохотная уязвимость больше не могла заставить его сильно бояться потерять свое внезапное счастье, но с месяц назад он все-таки решил, что страх больше никогда не будет обуславливать его поведение. Он наконец-то поверил, что она — его, и она его навсегда. Они медленно отстранились друг от друга после долгого, чувственного поцелуя. Широко раскрытыми глазами Гермиона уставилась на Малфоя, губы ее выглядели вкусно припухшими после этого поцелуя. — Знаешь… — тихо сказал он, — когда я только вернулся, а тебя здесь не было, я вдруг подумал, что, возможно, ты пришла в себя и решила меня оставить. Наклонив голову, она кривовато улыбнулась. — Не переживай, мое здравомыслие отсутствует напрочь, когда дело доходит до тебя. — Мое тоже, — хрипло прошептал Люциус, ладонью обхватывая ее щеку. — Прости… Из-за меня тебе пришлось пропустить занятия. Я знаю, как ты ненавидишь это. — Не извиняйся. Я просто так рада, что все наладилось... Люциус слегка нахмурился: всё было не совсем так. Убийца его друга и издателя все еще был на свободе, и никаких эффективных действий от Министерства магии даже не ожидалось. Завтра им придется поменять охранные заклинания, а потом ему как можно скорее придется начать свое собственное расследование того, что произошло. Но на данный момент… он не мог думать об этом, сегодня он наконец-то воссоединился с женщиной, которую любил. С женщиной, которая любила его. И терять время на разгадку тайн Люциус точно не собирался. Он осторожно потащил ее к себе на кровать, поворачиваясь так, что она оказалась прямо под ним. Это было чудесно — наблюдать, как он может действовать на нее, потому что щеки Гермионы уже покраснели, а убыстрившееся дыхание стало громким и прерывистым. Он знал, что она уже хочет его, и от одной этой мысли всё его тело сжималось в сладком предвкушении. Малфой устроился прямо на ней и откровенно упивался этим. И сразу же уткнулся носом в свое любимое место — прямо под ее ухом. Гермиона всегда пахла так хорошо, что у него невольно начинала кружиться голова. И было неважно, вспотела ли она после тренировки, проснулась рядом с ним или только что вышла из ванны. Он удивлялся, что никто больше не замечал этого невероятно привлекательного запаха. «Но зато его чувствую я!» Люциус слегка коснулся пальцами ее ключицы, улыбаясь тут же появившейся дрожи, послужившей ответом на это прикосновение. Прикосновение было таким простым, но теперь, когда он знал, каково — прожить три года без близости с женщиной, он ценил это, как никогда. И жалел, что до сих пор не удосужился поблагодарить ее за волшебные ощущения, которые могло чувствовать его тело. И чувствовало их благодаря ей, Гермионе. В ее учебниках говорилось, что в их коже встроено множество различных рецепторов ощущений; и все они бывают безмерно благодарны, когда их заставляют работать на полную катушку. О… это Люцус уже знал… Ведь были ночи, когда она просто касалась, целовала и ласкала каждый дюйм его бледной кожи. И ночи эти почти убивали его. Она нашла так много эрогенных зон, так много мест, ласки которых заставляли его корчиться и задыхаться от блаженства. Теперь он понимал, почему Гермиону Грейнджер считали лучшей ученицей Хогвартса. В этом она была похожа на него, и раз решила быть лучшей в том, что решила делать, значит, будет лучшей. И неважно, в чем именно: будь то дуэли, обучение чему-то или секс. Поэтому Малфой и не удивлялся тому, что она была лучшей женщиной в его жизни. И еще… она была единственной его любовницей, которой он отдавался полностью, даря ей всего себя, и принимая в ответ то же самое. Никогда раньше он даже не думал, что так бывает. Да и откуда ему было знать? Родительский брак был настолько отчужденным, что вряд ли мог представлять собой пример любящей пары. Его брак с Нарциссой был, конечно, гораздо лучше, но и в нем, в любом случае, не было и толики подобной душевной близости. Еще бы! Ведь в чистокровном мире настоящая любовь была спрятана за закрытыми дверями, если вообще существовала. Чтобы любить вот так, забывая всего себя, как это было у него с Гермионой… О, нет.. В его кругу обычно это считалось плебейством. Малфой опустился губами к ее горлу. Ему ужасно хотелось рассказать ей, что же чувствует сейчас. Хотелось, когда прильнул к груди. Когда ласкал ее плоть — жаркую и влажную, уже готовую принять его. И знал, что она ждет этого. Люциус вдруг вспомнил, что не мог наслаждаться ее признанием, но даже в самое темное время именно оно грело ему душу. И если б не ее слова о любви, если бы не этот якорь, то, возможно, он потерял бы рассудок при мысли о том, что его опять бросят в Азкабан. Задыхаясь от сумасшедшей… прекрасной близости, Люциус посмотрел на нее сверху вниз. «Скоро я это сделаю. Скоро я признаюсь тебе в своей любви. Просто сейчас я ужасно хочу показать ее, а не просто сказать…» И удовлетворенный стон Гермионы спустя какое-то время показался ему самой чудесной музыкой, которую он слышал за всю свою долгую жизнь. ______________________________________________________________________________ Утром Гермиона проснулась от мертвецки крепкого сна усталой и безмерно насытившейся любовью женщиной. Это было невероятно, но Люциус до сих пор лежал на ней. Гермиона сонно усмехнулась. По утрам она особенно любила гладить его ягодицы. Но потом повернула голову и увидела огромные синяки, темнеющие на правом боку. Ее глаза испуганно расширились. — Люциус! — громко выдохнула она. — Это авроры, да? Это они сделали, когда арестовывали тебя? Проснувшийся Малфой обернулся к ней через плечо, очевидно, удивившись, что Гермиона пришла в себя так рано. Он тихонько слез с нее и повернулся на бок, чтобы посмотреть на синяки. — Нет, не переживай… — он начал потихоньку поправлять на себе так и не снятую одежду. Гермиона на мгновение взглянула на его спину. А потом, потрясенная его спокойствием, села и скрестила руки на груди. — Тогда откуда они? — требовательно спросила она. Поднявшись, Люциус вздохнул и направился к шкафу. Уже от дверцы обернулся на Гермиону и, поняв, что сейчас на него будут кричать, вернулся и сел на кровать рядом с ней. — Не шуми… Они появились в результате того, что я делал в Малфой-мэноре, прежде чем вернуться сюда… — он взял ее за руку. — Гермиона, ты, конечно же, догадывалась, что дом моих предков оказался… испорчен его пребыванием. Гермионе не нужно было спрашивать, чьим это — его. Судорожно сжав пальцы Люциуса, она кивнула. — Видишь ли, он оставил нам немало сюрпризов. И большинство из них оказались в нашей большой столовой, где проходило большинство наших встреч и большинство казней. Видят боги, я не хочу останавливаться на этом подробно. Достаточно сказать, что эта комната была опасна, по-настоящему опасна. Она была заколдована. И в ней было много призраков. Мы с Драко сделали все возможное, чтобы очистить ее от тьмы, оставленной им, хотя и далось это нелегко. Сглотнув, Гермиона снова кивнула. Она представляла, как страшно было противостоять всем… сюрпризам Волдеморта. Нет, не понаслышке знакомая с волшебным миром, мысль о призраках больше не пугала ее. Однако… единственные призраки, которых она знала, были добродушными, порой озорными, немного странными или же чуть-чуть сварливыми существами. Но никто из них не был по-настоящему опасен. А призраки в Малфой-мэноре, скорей всего, не были такими безобидными… ведь всех этих людей безжалостно убили в доме Малфоев. — Но самый главный его сюрприз, — продолжал Люциус, — заключался в том, что на комнату было наложено страшное проклятие. Темный Лорд оставил его, желая гарантировано уничтожить Малфоев, даже если не победит в эту войну. Так что… призраки были наименьшим из наших забот. — Но… что? Что случилось? — напрягшись всем телом, спросила она. Ужасно хотелось накричать на Люциуса за то, что он так безрассудно связался с этой ситуацией, но Гермиона прикусила язык. Потому что не была уверена, что сама поступила бы по-другому. Ведь она по-прежнему чувствовала себя самой настоящей гриффиндоркой. — Об этом лучше всего забыть, — твердо ответил Малфой, давая понять, что никто не убедит его говорить о случившемся. — Важно лишь то, что у нас всё получилось. — Вы победили его и отпустили духов на свободу? Люциус кивнул. — Прости, но это еще не объясняет твоих синяков… — Насколько я понимаю, часть заклинания состояла в том, чтобы… вернуть меня. В известном смысле. Напомнить мне, что я принадлежу ему, поскольку приносил клятву верности. Проклятие, должно быть, обнаружило руны, которые ты на меня наложила. — И уничтожило их? — тихо прошептала Гермиона. — Да. — Наверное, поэтому я не почувствовала, что с тобой происходит что-то ужасное. Мне было интересно, почему я не слышу ни одной эмоции от тебя все это время… — она на мгновение закрыла глаза. — Прости, что тебе пришлось пройти через всё это. — Ничего, я был не один, — ответил Лююциус, протягивая руку, чтобы коснуться костяшками пальцев ее скулы. — Со мной был Драко. И, честно говоря, я даже рад, что ты ничего не чувствовала. Это был… не самый приятный день в моей жизни. — Но теперь все в порядке? — Теперь — да… — пробормотал он. — Лучше, чем было очень долгое время. Гермиона улыбнулась, почти задыхаясь от эмоций, которые видела в его глазах. Люциус был счастлив. И ей это ужасно нравилось. Его ладонь прижалась к ее лицу, потом к подбородку, потом к шее и наконец опустилась на ее ключицу. И в местах его прикосновения появилось привычное тепло. Затем Малфой опустился ниже, и его пальцы пробежались по отпечаткам рун, что написал на ней он. Губы чуть шевельнулись. Холодок пробежал по коже Гермионы на месте былого рисунка. Она затаила дыхание. Не будучи уверенной, что же он замыслил, одно она знала наверняка… что целиком и полностью доверяет ему. Через мгновение он поднял руку. Гермиона взглянула на свою правую грудь; кожа была гладкой и незапятнанной. Руны исчезли. Она вопросительно взглянула на Люциуса, но тот наклонился и, почти касаясь ее губ, прошептал: — Всё. Больше никаких рун. Глаза налились слезами, хотя Гермиона и понятия не имела почему. Быть может, ее наконец-то охватил стресс, случившийся от всего произошедшего. А может, было грустно потерять последнюю связь с его сознанием. Или, возможно, она была безгранично счастлива, что Люциусу не нужно владеть ею или вообще быть чьим-то хозяином… Она не знала, отчего же хочется плакать, а он, похоже, ничего не собирался ей объяснять. Только крепко обнял и прижал к себе. ______________________________________________________________________________ Терезиас Смит был так рад вернуться туда, где он привык жить. Нет, конечно, Гермиона Грейнджер была на редкость гостеприимной хозяйкой, но все же… дом — это был дом. И он скучал по всему, что привычно окружало его в Канаде, даже если окружали его лишь гора медицинских книг да слюнявый лабрадор-ретривер, то и дело норовивший сбить хозяина с ног. Бездумно уставившись на груду скопившейся периодики и кучу папок, Терезиас скрестил на груди руки и со вздохом подумал, как много практики он оставил без внимания, пока разбирался с делами Люциуса. Понятно, что он не жалел об этом ни мгновение: во-первых, материальное положение успешного целителя позволяло не думать о хлебе насущном, а во-вторых, он искренне любил своего основного пациента, несмотря на его сомнительное прошлое. Просто… понимал, что жизнь может серьезно осложниться из-за того, что работает с человеком, окруженным как славой, так и позором. Оставив примерно через час дом, он направился в офис, снимаемый им для частной практики. Офис находился достаточно близко, да и Терезиас был рад пройтись: прохладный воздух казался на редкость бодрящим. За эту короткую (около пятнадцати минут) прогулку его никто не побеспокоил, за исключением случайного репортера, встретившегося по дороге. Только потом Терезиас понял, что, наверное, это был не репортер. И не случайный. Поскольку папарацци, внезапно появившийся прямо возле офиса, сразу же начал щелкать вспышкой, делая колдо одну за другой. Вот тогда-то до Терезиаса и дошло… Он уже видел бесчисленные статьи, которыми запестрели английские газеты, когда Люциус обнародовал свое «проклятие». Люциус и Гермиона и впрямь не шутили, когда предупреждали, как СМИ будут относиться к этой ситуации. По правде говоря, тогда это показалось Терезиасу нелепостью. И неважно, какой характер носили эти статьи — сочувствующий или осуждающий. Но теперь он очень четко видел, почему Люциус и Гермиона хотели сохранить свои отношения в тайне. Средства массовой информации просто уничтожили бы их. — Целитель Смит, вы знали, что ваш пациент, Люциус Малфой, является бывшим Пожирателем Смерти? И знали ли вы, что он причастен к пыткам магглов и вообще поддерживал Темного Лорда Волдеморта в недавней европейской магической войне? — к нему бросился еще один журналист. Терезиас проигнорировал этого человека. Лишь поднял воротник выше и вытащил из него шарф. Репортер бежал за ним всю дорогу, и вопросы его становились всё более и более бесцеремонными. Терезиас прикусил язык. Слов не было, на многие из этих вопросов он мог бы ответить очень и очень интересно, но вот зачем? Это того не стоило. Зайдя в офис, он хлопнул дверью прямо перед носом репортера, и сразу же поймал любопытствующий взгляд секретарши. «Быть может, и она уже что-то слышала… А может, просто не привыкла к тому, что сегодня я такой взбешенный». Терезиас глубоко вздохнул, чтобы успокоиться и отрывисто велел: — Вызовите авроров. Я не хочу, чтобы журналисты торчали у дверей. А еще не хочу, чтобы эти пиявки проникли сюда и побеспокоили пациентов. Секретарша кивнула, и Терезиас прошел в кабинет. Снял с себя пальто, шарф и перчатки, а потом тяжело опустился за стол. Невежество всегда было тем, что его откровенно возмущало, именно поэтому он согласился лечить Люциуса. Его мало волновало прошлое этого богатого белокурого англичанина. Да, он обещал не афишировать, что лечит его. Но и не собирался скрывать свой успех в случае удачи. Люциус обещал Терезиасу не лишать его престижа победы над неизлечимым заболеванием. «Но пока я ничего не вылечил!» — он почувствовал, как челюсти сжимаются от ярости. И прямо сейчас он был целителем, который нашел способ сохранить жизнь сильно нелюбимого многими человека с сомнительным прошлым. Скорей всего, люди будут ненавидеть его даже за это. Терезиас подозревал, что неприятный репортер был лишь одним из многих. Он уселся удобней и уткнулся в еще одну груду папок. Терезиас пожалел, что повел себя нецелесообразно, не попросив кофе, и теперь жутко хотел чего-нибудь выпить. Желательно даже не кофе, а джина с тоником, причем чтоб джина было намного больше. Он уже собирался набрать секретаршу, которая появилась в дверях сама, чтобы сообщить, что первый пациент уже пришел. ______________________________________________________________________________ Опять находиться в тренировочном лагере авроров для Гарри было хотя и изнурительно, но не ужасно. Наоборот, пребывание здесь позволяло ему не думать о том, о чем думать не хотелось. Причем совершенно. О Гермионе. А точней, о том, что между ней и Малфоем имеется какая-то связь. Одна эта мысль продолжала убивать его, и обсуждать ее не хотелось ни с кем. Хотя и давалось это нелегко. Каждый раз, когда он смотрел на Рона, он думал о том, насколько привык обсуждать все значимые вещи именно с ними — со своими лучшими друзьями... но теперь всё было совсем по-другому. Рон никогда не должен узнать об этом. Ему и так потребовалось много времени, чтобы снова обрести уверенность в себе; а узнай он, что Гермиона, возможно, заменила его Малфоем, и эта новость просто разорвет его. Уж кто-кто, а Гарри точно не собирался стать для друга черным вестником. Но день закончился, и теперь потянулись четыре долгих часа вечернего безделья. Ужин занял один из этих часов. Значит, осталось еще три, и все это время он должен был постоянно сдерживаться. Целых сто восемьдесят минут мысленной пытки! Ужин прошел без проблем. Рон, как обычно, много ел, находясь в почти бессознательном состоянии и пытаясь переварить все съеденное уже через полчаса. А как только ему стало лучше, Гарри предложил сыграть в шахматы. Это должно было удержать его на какое-то время от тяжких мыслей, ведь на игре-то придется сосредотачиваться, иначе Рон разобьет его в пух и прах. Нет, понятно, что он, в любом случае, почти всегда проигрывает Рону, но зато потом и сам смущается своих проигрышей. Рон согласился, и Гарри установил доску. Приятель принялся переодеваться. Гарри отвлекся, устанавливая фигуры, когда до его ушей донесся громкий возглас Рона. — Черт! А это еще что за хрень?! Коротко зажмурившись, Гарри почти догадался, слишком уж хорошо он знал этот тон. — Ну… что случилось? — устало спросил он. Рон шагнул к нему с бумагой в руках и с вытаращенными глазами. — Мама прислала статью о новом постановлении Визенгамота об аврорах, но нет, ты только глянь, что здесь! — быстро заговорил Рон, указывая на фотографию человека, которого Гарри никогда раньше не встречал. — И? Кто это? — Это тот, кто был в квартире Гермионы, тот, что заставил ее плакать! Гарри нахмурился. — Рон, по-моему, мы уже покончили с этим. — Да без разницы! — небрежно ответил приятель. — Послушай, Гарри, этот канадец утверждает, что он целитель Малфоя! Зачем, черт возьми, Гермионе болтаться с кем-то подобным? «А ведь он прав!» — Гарри почувствовал, как в животе что-то противно дергается. — Ну, не забывай, что она учится в какой-то школе для целителей, — собственный голос слышался будто бы со стороны. Но, даже будучи на автопилоте, он знал, что нужно скрывать все то, что ему уже известно. И что все больше и больше походит на самую настоящую правду. — Рон, вероятно, она именно поэтому знакома с ним. Нахмурившись, Рон принял это объяснение, несмотря на то, что, по его мнению, для Гермионы не имелось ни одной причины быть настолько тесно связанной с Малфоем. Собственно, точно так казалось и самому Гарри, пока Мариэтта Эджкомб не заявилась и не разрушила его привычную жизнь целиком и полностью. Той ночью он не спал совсем, хотя тело и было полумертвым от усталости. Не получалось. «Я должен узнать, правда это или нет, — Гарри сглотнул. — А для этого мне нужно поехать в Италию… обратно на ту виллу. И там я или ничего не увижу… Или увижу что-то, что по-настоящему сотрясет всю мою жизнь». Потому что вся его жизнь началась когда-то давно, в одиннадцать лет, и с тех самых пор в ней существовали только два самых лучших друга — Рон Уизли и Гермиона Грейнджер. А больше никого… ______________________________________________________________________________ Следующий день был воскресеньем, то есть одним из выходных, что предоставлялись стажерам аврората. Обычно в этот день Гарри отправлялся к Джинни, но сегодня та полетела в гости к Биллу и Флер. И поэтому откладывать посещение Италии повода у него просто не осталось. К счастью, Рон оказался слишком занят флиртом с новой барышней-стажером, и исчезновение Гарри прошло незамеченным. Но, когда он готовился к аппарации, сердце вдруг защемило от боли. Нет, физически Гарри был совершенно здоров, просто… болело где-то глубоко, наверное, там, где находится душа. Ведь по большому счету Гарри не хотелось знать, правду ли сообщила ему эта противная Эджкомб, хотелось только одного — знать, что на самом деле происходит с Гермионой. И действительно ли она счастлива. Найти дорогу, ведущую на окраину этого крошечного итальянского городка, оказалось довольно легко. Ему запомнилась красота и очарование этой почти что деревушки. Гарри помнил, что, увидев ее еще в первый раз, прикрываясь формой итальянского карабинера, он решил, что мир по-настоящему прекрасен и что ему и впрямь стоит как можно больше путешествовать по нему. Стояла поздняя осень, набравшая с тех пор обороты. Травы пожухли, а с деревьев почти полностью облетели листья. Подсолнухи, все еще продолжающие цвести, тоже становились все более и более хрупкими, похожими на соломинки. Но поле, на котором они росли, выглядело красиво до сих пор. И Гарри откровенно любовался им, даже понимая, инстинктивно понимая, что красота этого подсолнухового поля хранит множество тайн и секретов. Он поднялся по грунтовой дороге, и полы Мантии-невидимки барахтались в пыли позади него. Теперь он уже чувствовал себя крайне удрученным. Следить за Гермионой казалось ему ненавистным. «Все-таки ее жизнь должна была только ее делом, — думалось ему по дороге. — Но вот Малфой… ему же просто нельзя доверять». Оказавшись примерно в двухстах футах от виллы, он явственно почувствовал, как по коже пробежала дрожь, свидетельствующая об охранных заклинаниях. Шагнуть дальше он не осмелился. Малфой был очень осторожен, может быть, даже… параноидально осторожен после недавних событий, и Гарри понимал, что совсем не хочет бодаться с этим человеком на его законной территории. И взламывать его охранные заклинания тоже… Оставалось одно — подождать. «Подожду… Если увижу здесь Гермиону, всё сразу пойму», — вздохнув, он вернулся чуть-чуть назад и присел на большой камень, лежащий на обочине дороги. Он не знал, что именно на этом камне когда-то давно сидел и восьмилетний Люциус Малфой и пристально глядел на играющих внизу на дорожке друзей, с которыми ему строго-настрого запретили встречаться. ______________________________________________________________________________ — Хочешь сказать, что ты действительно не прочитала ее? — недоверчиво спросил Люциус. — Нет. Можешь спросить Джо-Джо, я не трогала твою рукопись, — ответила Гермиона. — Да я верю тебе, верю, просто не ожидал, что у тебя хватит на это самообладания. — О, боги! Потому что много ты знаешь о моем самообладании… — добродушно-издевательски хмыкнула она. — Конечно, знаю, я всегда контролирую ситуацию, — Люциус обернулся и тоже засмеялся. Они только недавно покинули постель, и самоконтроль был отнюдь не тем, что входило в их сегодняшнее меню. — А то, тебя послушать, так ты все на свете контролируешь, — пробормотала Гермиона, не в силах сдержать довольную улыбку. Ничего не ответив, Малфой закончил одеваться. Да и Гермионе удалось в конце концов отвлечься от эротических воспоминаний, то и дело заставляющих ее щечки алеть. Всё было бессмысленно; щеки снова покраснели, как только Люциус подошел, чтобы помочь ей завязать бретельки платья. Одного лишь прикосновения его пальцев было достаточно, чтобы по коже снова побежали мурашки. А короткий поцелуй, который он оставил на ее плече, заставил соски тут же напрячься. Заметив ее реакцию, Малфой самодовольно ухмыльнулся и начал вытаскивать Гермиону из двери. Она же вдруг почувствовала, как в груди нарастает привычно щемящая волна любви. Он тоже скучал по своим итальянским друзьям, хотя и не признавался в этом. Он хотел поскорее увидеть Паоло и Элизабетту, и не скрывал своего желания. Или, может быть, это было не совсем так; возможно, он просто скучал по простоте их жизни на вилле. Скучал, это Гермиона знала абсолютно точно. Направившись в сторону деревеньки, она взяла его за руку. Обычно Люциус терпел это минуту или две, но потом, как правило, высвобождал свою. Но не сегодня… этим вечером он позволил своим пальцам покоиться в ее ладони. И они медленно двигались в спокойном и уютном молчании. Оцепенев от изумления, Гарри наблюдал, как они идут по дороге в деревеньку. Поначалу он надеялся, что прекрасная незнакомка, вышедшая из виллы с Малфоем, это не Гермиона. Гермиона никогда не одевалась так, как эта женщина. Но чем больше он смотрел, тем сильней убеждался, что по дороге с Люциусом Малфоем идет именно она… Гермиона. Гермиона Грейнджер, которую он, как выяснилось, совершенно не знал. Ему стало больно. Очень больно. Еще и потому, что Гермиона была такой… светящейся, такой уверенной в себе и такой счастливой рядом с этим… ублюдком. Еще никогда в жизни Гарри не видел ее такой. «Ну почему… почему это должен быть Люциус Малфой. Почему именно он сумел вызвать все это? И как?» Стараясь не обращать внимания на Малфоя, все же он никак не мог игнорировать то вопиющее удовлетворение, которым сияли черты лица этого человека. Его глаза лучились теплом, а сам он будто погрузился в какие-то неведомые никому мысли, и губы непроизвольно расслабились в еле заметной улыбке. Крупная рука обнимала Гермиону за талию. И Гарри заметил, как большой палец Малфоя то и дело рассеянно поглаживает ее. Голова закружилась — столь сильно его начало тошнить от подобного зрелища. Но, боясь зашуметь, Гарри сдержался. Пошатнувшись, он поднялся со своего каменного сиденья и тихонько последовал за ними. Он не знал, что именно надеется увидеть. В тот момент Гарри казалось, что он совсем ничего не понимает. Так и пребывая в глубоком шоке, он проследовал за ними до самой деревушки. Малфой с Гермионой спустились в нее и двинулись по улице Бриатор. Сердце Гарри заколотилось, когда они вошли во двор дома, последнего на улице, с хозяевами которого они с Роном уже общались несколько дней назад. Да, это было то место, где итальянская пара, глядя на них с подозрением, заявила, что не знает человека по имени Люциус Малфой, не знает человека с фотографии и вообще не понимает, о чем речь. Не веря своим глазам, Гарри остановился у ограды. «Они посещают маглов! А маглы прикрывают их. Да что, черт возьми, происходит в этом мире?! Похоже, он (мир этот) просто сошел с ума…» Ему снова стало дурно, и ощущения были уже гораздо хуже, чем просто тошнота. Гарри едва сдержался, чтобы не заплакать, увидев, как Гермиона и Малфой обменялись с хозяином и хозяйкой дружескими поцелуями. А потом и вовсе зашли в дом, сопровождаемые громкими и горячими итальянскими приветствиями. Гарри же так и остался стоять возле забора, потерявшись в сумасшедшем водовороте мучительных вопросов. ______________________________________________________________________________ Гермиона же с Люциусом будто бы опьянели от вкусной еды, прекрасного вина и чудесной компании. И чувствовали себя так хорошо, так расслабленно, наслаждаясь общей простотой и душевной атмосферой, царившей тут. Они уже сидели вчетвером в маленькой гостиной Паоло и Элизабетты, тихо разговаривали, слушали приятную негромкую музыку и любовались всполохами пламени в их маленьком камине. Говорили они немного… больше лениво молчали. Элизабетта так и вовсе задремала на коленях у Паоло, а Гермиона свернулась клубочком под боком Люциуса с совершенно ненужным бокалом вина в руке. Выражение лица Малфоя говорило о том, что он объелся и, вероятно, скоро уснет, если только они не соберутся с силами, чтобы доползти до дома. — Хорошо, что ты вернулся, Лучано, — сказал Паоло, стараясь не зевнуть. Он всегда говорил, что думал. — Хорошо… Домой возвращаться всегда хорошо, — согласился Люциус. В этот момент раздался громкий стук в дверь. Проснувшаяся Элизабетта испуганно поднялась с колен мужа и растерянно заморгала. — Кто это может быть? — проворчал Паоло. Его жена начала подниматься, но он с улыбкой остановил ее и направился к двери, чтобы открыть ту самому. Элизабетта вытянулась на диванчике и застенчиво улыбнулась гостям. ______________________________________________________________________________ Открывший магл не узнал его. Гарри подумал, что это неудивительно, сейчас он мало того — лохматый, так еще и не одет в форму итальянских карабинеров. Да и потом, они говорили только пять минут, так с какой же стати ему запоминать его лицо? Этот человек, этот чертов магл понятия не имел, кем может оказаться постучавшийся в их дверь незнакомец. — Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил хозяин дома, выжидательно глядя на Гарри. — Можете, — твердо ответил тот. — Я хотел бы поговорить с Гермионой Грейнджер. Магл изумленно моргнул. Затем нахмурился. А потом подозрительно взглянул на молодого человека, неожиданно пожаловавшего к ним, и Гарри даже отшагнул назад. — Минуту. Он закрыл дверь, а Гарри остался ждать. — Кто там, Паоло? — спросила Элизабетта, когда муж вернулся. Паоло присел на диван, ничего не отвечая. Необычайная мрачность, появившаяся на его лице, и без слов сказала всем о том, что что-то пошло не так. Паоло сглотнул. — Гермиона, там пришел один человек, который хочет видеть тебя. Люциус резко выпрямился, а Гермиона чуть не уронила бокал. Малфой перехватил, вытаскивая его из дрожащих пальцев. Поставил на стол и чуть-чуть откашлялся. — Кто? — Он не назвал своего имени. — А… как он выглядит? — осевшим голосом спросила Гермиона. Паоло нервно посмотрел на свои руки. — Ну… среднего роста, с взлохмаченными волосами и в очках. — С зелеными глазами? — прошептала она. Паоло подумал. — Мне кажется… да… — он поглядел на Элизабетту, а затем сжал челюсти. — Это кто? Твой бывший? Если что, где-то в подвале у меня есть старинный дробовик моего папаши. Гермиона вздрогнула. — Нет, нет, не нужно, Паоло, это не обязательно. Он… — она замолчала, а потом отстранилась от Люциуса и встала. — Видишь ли, он был моим лучшим другом, — легонько разгладила платье. — И я не уверена, что будет теперь… По лицу Малфоя прокатилась волна вины. — Гермиона… Хочешь, чтобы я сопровождал тебя? — тихо спросил он. — Нет, — она покачала головой. — Думаю, лучше, если ты ничего делать не будешь. Он кивнул. Глубоко вздохнув, Гермиона распрямила плечи и вышла из комнаты. Время, которого она ужасно боялась, время прямого противостояния с лучшим другом, наконец пришло… И трусить Гермиона не собиралась. Едва она скрылась из виду, как Люциус почувствовал сильнейший всплеск какой-то иррациональной паники, охвативший его. Он ударил себя в грудь железным кулаком. А потом, тяжело дыша, встал и вышел из гостиной. В эту минуту ему казалось, что всё! Наступило время, которого он боялся больше всего на свете: время, когда Гермиона под влиянием своего друга осознает собственное безумие и оставит его. Паоло не нуждался в указаниях жены, чтобы последовать за другом. Его взгляд светился самым настоящим неподдельным страхом. Он знал, что Элизабетта последит за Гермионой. Его жена не потерпела бы ни одного внезапно появившегося посетителя, который мог бы навредить Гермионе. И другом был этот незнакомец или кем-то там еще — было неважно. Паоло кивнул Элизабетте и быстро направился в подвал, чтобы найти ружье. Поднявшись в кухню, он нашел Малфоя, опершегося ладонями о разделочный столик. Тот изо всех сил пытался глубоко вздохнуть. А взглянув на Люциуса, подошел к шкафчику, где у них хранилось спиртное. Им обоим сейчас нужно было что-то посильнее вина. Люциус принял протянутый другом стакан с ликером. И внезапно спросил себя, а не из-за этого ли пила его мать. Быть может, она чувствовала себя так же, будучи в ловушке постоянного неизбывного беспокойства, и не могла приглушить тревогу ничем, кроме спиртного. «Да уж… Теперь я никогда не узнаю об этом. Она унесла эту тайну в могилу». Он опрокинул в себя напиток, ненавидя себя за то, что ему приходится подражать матери просто для того, чтобы оставаться в здравом уме. Алкоголь горячо растекся по венам, и в голове немного прояснилось. Усилием воли он несколько раз глубоко набрал воздух, чтобы не вырвать. — Поговори со мной, Лучано, — приказал Паоло. — Она собирается оставить меня, — выдохнул он, не совсем оправившись от злых мыслей, в один миг ставших его персональным адом. — Не будь смешон, Гермиона любит тебя. — Ты ничего не понимаешь, Паоло. — Тогда скажи мне. Может, пойму. Люциус покачал головой. Как он мог объяснить все этому маглу, неожиданно ставшим его самым лучшим другом?.. ______________________________________________________________________________ Открыв дверь, Гермиона ощутила, как сердце бешено заколотилось. Гарри, отступив от крыльца, стоял неподалеку, сунув руки в карманы. Это была такая знакомая поза. У нее в глазах появились слезы. — Привет, Гарри, — тихо сказала она и спустилась со ступенек. Она прекрасно знала, что Элизабетта стоит рядом с дверью и, скрестив руки на груди, внимательно наблюдает за ними. Это заставило ее почувствовать себя немного сильней. — Привет, — пробормотал он в ответ. Она стояла и ждала. Чего? Тирад, нравоучений, а может, проклятий, гневных выкриков, которые наверняка выдали бы его состояние. Она знала лучше, чем кто-то другой, какой характер у Гарри Поттера. Его нельзя было провоцировать. И как только эта линия оказывалась пересеченной, его ярость могла быть безграничной, хотя он старался держать ее большую часть внутри. Шли минуты. Гарри просто смотрел на нее. Кажется, он тоже чего-то ждал. Но вот чего, Гермиона не знала. «Чего он ждет от меня? Извинений? Признания вины? — она закусила внутреннюю часть губы. Гарри по-прежнему молчал. — Я не жалею, что влюбилась в этого блестящего мужчину. Единственное, о чем я жалею, это о том, что мало, кто знает Люциуса во всем великолепии ума и силы его характера». — Так, значит, это правда, — наконец произнес он. — Ты теперь с Малфоем. То, как он это сказал, его разочарование, его обида… все это заставило ее ощетиниться от гнева. — Да, теперь я с ним, — вызывающе ответила она и напряглась. «Неужели прямо сейчас и начнутся его оскорбления?» Но нет… Все-таки Гарри был отнюдь не Рон. Он умел держать паузу, особенно, когда ему было нужно это. И хорошо контролировал себя. В некотором смысле его молчание было даже страшнее, чем потеря контроля. — Ты соврала мне, Гермиона. Ее губы дрогнули. — Знаю, прости, я не хотела обманывать тебя… просто… Молчание повисло между ними еще раз. С каждым мгновением Гермиона становилась все ближе и ближе к тому, чтобы разреветься. — Скажи, он точно ничего не сделал с тобой, правда? — Конечно нет. Тебе так трудно верить, что я действительно хочу быть с ним? — Он пытался убить тебя, Гермиона, а теперь думает, что ты сдалась… Неужели ты забыла о его прошлом? — Нет, об этом я не забыла, но он изменился, Гарри, теперь Люциус — совершенно другой человек. Он покачал головой. Затем он отшагнул на несколько шагов. Она могла видеть, как сжалась у него челюсть, и поняла, что не убедила Гарри. — Допустим, а как насчет этих итальянцев? — он резко кивнул на дом. — Он что, подверг их Империусу, чтобы они лгали о нем во время следствия? И ты все еще думаешь, что он изменился? — выплюнул он. — Люциус не подвергал их Империусу, это я попросила их солгать. Гарри замер. — Ты?.. Ты попросила их солгать, чтобы спасти его? — Гарри, его никто не спасал, Люциус не делал этого. Неужели тебя убедили доказательства аврорского расследования? Ноздри его раздулись, и Гарри сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем уставиться на нее пронзительным изумрудным взглядом. — Знаешь, сейчас я услышал достаточно, чтобы поверить, что ты уже не тот человек, которого я называл своим лучшим другом. — Даже так? А почему, позволь узнать? — она отстранилась и обхватила себя за плечи. — Только потому, что я влюбилась в кого-то без твоего драгоценного одобрения? — Нет, потому что ты просто придумала себе, что влюбилась в этого монстра, в человека, который готов был убить всех нас и который, как ты думаешь, стал меньшей грязью, чем был! Меня тошнит от твоих разговоров о том, как он изменился... Скорее, изменилась ты! — Ты не прав! Единственный, кто изменился, это Люциус. И он не такой, как ты думаешь, — наконец из ее глаз потекли горькие слезы. Их было много. Крупными каплями они текли по щекам почти ручьем и падали на пыльные доски крыльца. — Гарри, пожалуйста, подумай, подумай и вспомни, когда ты впервые узнал о Сириусе, то ненавидел его! Ненавидел, потому что не знал всего. А когда узнал правду, простил его! Она почти сразу поняла, что попытка сравнить Люциуса с Сириусом была ошибкой. Может, нечто подобное и сработало бы, если бы эмоции, овладевшие Гарри, не одолели его же рациональность. — Не смей! — рявкнул он, впервые повысив голос он. — Неужели ты и вправду думаешь, что Малфой невиновен? Значит, его арестовали за преступление, которого он не совершал? Да он предал всё, чему был верен раньше. И все его бывшие соратники предали его. Никогда не смей сравнивать этого подонка с Сириусом! — Он не подонок! Глаза Гарри тоже налились сердитыми слезами. — Почему? Ведь это правда! Разве люди, лгущие своим друзьям и ударяющие их в спину, не являются подлецами? ______________________________________________________________________________ Их голоса раздавались все сильней и сильней. И Люциус не мог объяснить Паоло причин своего беспокойства. Вместо этого он задумался о том, почему мальчишке Поттеру кажется, что он обманывал своих соратников. — Разве могу я ждать чего-то другого? — наконец прошептал он. — Разве будет справедливо, если она из-за меня потеряет всех своих друзей? — А справедливо, что ее друзья и семья могут судить тебя, ничего о тебе не зная? — вопросом на вопрос ответил тот. — Лучано, пойми, в таких ситуациях… те, кто являются настоящими друзьями, всегда найдут способ тебя понять. — Может, я и не заслуживаю их понимания, — он устало уставился на итальянца. — Поверь, я совершал ужасные вещи, Паоло, они имеют право судить меня. — Ха! Ты считаешь, что этот мальчик никогда не делал ничего страшного? Думаешь, я никогда не делал ничего страшного? Мы все делаем то, чем вряд ли можем гордиться. У нас у всех есть пробелы или мы сталкиваемся с ситуациями, к которым мы не готовы, и делаем неверный выбор. Важно то, что мы осознаём наши ошибки. Разница между плохим человеком и хорошим состоит именно в этом. Люциус долго молчал. — У Гермионы нет ни одной причины быть со мной. — Дурак! Она любит тебя, это единственная причина, которая нужна ей. — Паоло поднял на него глаза. — И разве это не единственная причина, которая нужна тебе? Малфой моргнул. — Да. Мне — да... ______________________________________________________________________________ — Ударяющие друзей в спину? Как сильно сказано, Гарри. А разве ты не тот, кто ударяет меня в спину, злясь на меня только за то, что я решила прожить жизнь по-своему? Видишь ли, я живу не для того, чтобы угождать тебе! Я немного больше, чем просто девушка, которая много читает и периодически спасает твою задницу! Правда, сомневаюсь, что ты когда-нибудь поймешь это… — Ах, извини, просто раньше я как-то вот никогда не замечал, что ты трахаешься с Пожирателями Смерти! Он, как… и в постели называет тебя грязнокровкой, да? Гермиона открыла от изумления рот. Никогда еще с губ Гарри не срывалось это слово. Ни разу! И это стало тем, терпеть чего она уже не смогла. Пройдя те пару шагов, что разделяли их, Гермиона изо всех сил дала ему смачную пощечину. — Думаю, что тебе лучше убраться отсюда к чертовой матери! Тебе и Рону. ______________________________________________________________________________ Люциус и Паоло взглянули на вошедшую Элизабетту. — Думаю, вам лучше выйти туда. Обоим. Они уже начали орать друг на друга… — сообщила она. Люциус кивнул. Очень хотелось отдать свою палочку кому-то из них, чтобы у него не было соблазна использовать ее, но это казалось просто неправдоподобным. «Что ж… Придется довериться своим инстинктам», — он повернулся и направился к кухонной двери. Паоло, конечно же, отправился следом. Тысячи мыслей, крутившихся в голове Люциуса, переплелись и спутались в ужасный и беспорядочный клубок. Одно он знал точно. Он не желал, чтобы Поттер чем-то обидел Гермиону. ______________________________________________________________________________ От удара ладонь жутко и болезненно пульсировала. Гарри же понимал, что зашел слишком далеко. Взгляд на лицо Гермионы сообщил ему: она понимает, что тоже погорячилась. Когда Люциус вышел на крыльцо, между ними была уже не яростная схватка, а просто холодный тупик, куда попали двое не желающих друг друга слышать людей. У обоих на лицах виднелись слезы. Глаза Гарри Поттера вспыхнули, когда он увидел Люциуса. Малфой почему-то ожидал, что те будут полны какого-нибудь возмущенного предупреждения, какого-то жесткого предзнаменования, если он когда-нибудь навредит Гермионе. Но в них ничего такого не было. Они были пусты. Просто… пусты. Гарри дотронулся до своей щеки, а потом сказал: — Прощай, Гермиона.