Всегда рядом

I am lost, in our rainbow, now our rainbow has gone,       Overcast, by your shadow, as our worlds move on,       In this shirt, I can be you, to be near you for a while..*

             Нико, не отрываясь, следил за происходящим на экране. Казалось, все самое невероятное из того, что ни по каким законам жанра не должно было произойти, случилось на Гран-при Азербайджана. Какая-то ирония судьбы или злая шутка кармы, но Нико никак не мог поверить, что лидировавший большую часть гонки Льюис вдруг оказался так далеко позади, а потом за ним последовал и Феттель. Проклятый "воротник", который после рестарта вдруг оказался не закреплен, или закреплен, но недостаточно. Сейчас это было уже неважно. Лишний пит-стоп лишил Льюиса шансов на победу, а Себастьяна следом низвергли судьи за ошибку. Нико пребывал в недоумении, зачем тот пытался "подрезать" Хэмилтона, зачем ударил, тем более под пейс-каром, но было уже ничего не поделать. Два лидера вышли из борьбы за подиум. Хэмилтон пропустил вперед Феттеля и теперь лишался заветных призовых очков.       Нико очень переживал за Льюиса. И в свете последних событий, и в общем и целом — всегда. Что бы о нем ни говорили, какие бы слухи ни окружали пилотов команды "Мерседес", бывших друзей, ставших почти в один миг непримиримыми врагами, Нико никогда не думал о Льюисе в таком ключе. Да, в жизни с ними происходили разного рода события, некоторые из которых заставили двух гонщиков отдалиться друг от друга. Но называть это ненавистью, каким-то расчетливым поведением для достижения своих спортивных целей и побед, было уже слишком. Но таким был мир, в котором они оба вращались. Никому по большому счету не было дела до внутреннего состояния этих двоих.       Нико никогда не желал Льюису зла. Он до последнего старался сохранить те теплые отношения между ними, которые сложились за долгие годы совместных тренировок, соревнований, радостей побед и горечи поражений. Для него действительно не было никого ближе, чем Льюис. Он не боялся говорить об этом прямо, глядя тому в глаза. Льюис только кивал и улыбался, иногда добавляя "И у меня тоже…". И Нико знал, что тот не врет. Они действительно были друг другу близки настолько, насколько могли себе это позволить.       Так вышло, что, оказавшись вместе в топ-команде Формулы-1 в борьбе за чемпионский титул, они уже не могли продолжать общаться, как раньше. Между ними почти не возникало ссор и открытых конфликтов. Они вообще стали очень мало разговаривать. Нико не навязывался Льюису, хотя и переживал такое вынужденное отчуждение от лучшего друга очень и очень болезненно. Хорошо, что рядом оказалась Вивиан. Она поддерживала и могла понять почти также, как когда-то Льюис. Хотя, конечно, сравнивать этих двоих между собой Росберг бы никогда не стал. Он не осуждал Льюиса, он очень ясно понимал его, как, впрочем, и все последние пятнадцать лет. Тому так было легче. Так им обоим было проще противостоять друг другу, и Нико для себя решил, что лучше принять это положение вещей, не пытаясь ничего изменить. Пока, наконец, не настал подходящий момент. Пока он сам не завершил карьеру.       Эта мысль пришла к нему еще в середине сезона, задолго до того, как он действительно стал чемпионом. Нико даже улучил момент и выложил свои соображения Льюису. Тот выслушал скомканные объяснения своего партнера по команде, сдержанно кивнул и сказал, что понимает. Больше на эту тему они не разговаривали. Впервые в жизни Нико не мог понять, насколько Льюис честен с ним. Впервые в жизни он сомневался, что поступает правильно. Но вскоре сомнения развеялись окончательно, и способствовала этому никто иная, как его жена. Однажды вечером Вивиан опустилась рядом с Нико на диван, обняла мужа и сказала:       — Мы так редко видимся, что мне начинает казаться, будто у меня нет мужа, а у дочери отца, — она глубоко вздохнула и продолжила. — Если бы ты мог чаще бывать дома...       — Я знаю, дорогая, — перебил ее Нико и обнял в ответ. — Я очень хочу проводить дома больше времени. Возможно, скоро так оно и будет.       — Что ты хочешь этим сказать? — Вивиан нахмурилась. Она не понимала, к чему клонит муж.       — В конце сезона посмотрим, — уклончиво ответил Росберг, еще глубже уходя в свои нелегкие размышления о таком недалеком будущем.       В итоге он ушел. Шокировав свою команду, соперников, болельщиков, ушел непобежденным чемпионом. Только один-единственный человек не был удивлен происходящим, а спокойно смотрел Нико вслед, когда тот в последний раз выходил из боксов своей команды, чтобы не вернуться туда в качестве пилота уже больше никогда.       Теперь Нико оставалось наблюдать за чемпионатом, только сидя перед телевизором. С самого начала сезона он не пропустил ни одного Гран-При, отчаянно болея за Льюиса, мысленно переживая с ним все взлеты и неудачи. Пристально следя за действиями бывшего напарника за рулем болида, Нико казалось, будто и он сам в тот момент крепко сжимал руль, давил на газ и мчался вперед к заветной победе. Он не мог спокойно смотреть трансляции независимо от того, выигрывал Льюис, или же у него что-то шло наперекосяк. На этот раз, наблюдая за тем, как Хэмилтон на скорости 350 км/ч одной рукой держал руль, а второй пытался закрепить защитный "воротник", Нико просто забыл, как дышать. Он замер, точно прикованный взглядом к экрану, и только мысленно надеялся, что мастерства и опыта Льюиса хватит на то, чтобы удержать руль. Он боялся даже на мгновение представить, что может произойти, если рука пилота дрогнет, и болид сорвется в неконтролируемый полет по трассе на такой огромной скорости.       — Вивиан, я еду в Ниццу, — сообщил Нико супруге, едва на трассе в Баку опустился клетчатый флаг.       — Да, конечно, поезжай, — легко согласилась она, не спросив даже причину столь внезапного отъезда.       Вивиан уже давно не интересовалась делами мужа. Чем дальше, тем сильнее они отдалялись друг от друга. Порой Нико казалось, что последний раз они в действительности шли бок о бок тогда, когда он боролся за чемпионский титул. Но с тех пор, как заветный кубок оказался у него в руках, Вивиан будто бы стало все равно. И если раньше Нико задевало такое равнодушие второй половины, то сейчас он был этому даже рад. Иначе, как объяснить Вивиан причину столь неожиданной поездки в другой город в выходной поздно вечером, он попросту не знал, а сказать правду почему-то не решался. О том, что Нико и Льюис возобновили общение, из его окружения не знал абсолютно никто, и что-то подсказывало ему, что у Льюиса происходила весьма похожая история.       "Я в Ницце", — Росберг скинул короткое смс на знакомый номер, хотя еще только садился в машину около своего дома.       Ответ не заставил себя ждать и по своей содержательности был почти таким же:       "Прилетаю через два часа."       Нико моментально прикинул, за сколько сам сможет добраться до аэропорта, и, не задумываясь, ответил:       "Встретить тебя?"       Ответа не было некоторое время, и Нико уже завел мотор и тронулся с места, выруливая на дорогу. Он двигался по направлению к выезду из города, когда экран телефона вспыхнул новым уведомлением. Короткое "Давай", и больше Хэмилтон ничего не писал.       Всю дорогу до Лазурного берега Нико не мог перестать думать о Льюисе, о прошедшей гонке и об инциденте с Феттелем. Все эти образы смешивались перед глазами, не давая сосредоточиться на вождении. Росберг пытался отвлечься музыкой, включал радио и даже пробовал сам что-то напевать, но ничего не помогало. В мыслях он хотел только одного — увидеть Льюиса и убедиться, что с ним все хорошо. Насколько это вообще возможно после столь изматывающей гонки. Пусть не морально, но хотя бы физически, Нико хотел быть точно уверен, что тот не пострадал. О моральной стороне вопроса он старался пока не думать. В ушах до сих пор стоял голос Льюиса, который просил Валттери сбросить скорость и оттормозить Феттеля. Внешне просьба звучала абсолютно спокойно, но Нико, как никто знавший Льюиса, слышал в ней ничто иное, как отчаяние.       Он ждал Льюиса минут сорок. На крытой парковке не было ни души. В такой час регулярные рейсы уже не летали, а пассажиры частных самолетов уезжали, как правило, с другой стоянки, или даже использовали вертолет. Льюис позвонил, как только самолет совершил посадку, извинился и попросил немного подождать. Ему нужно было отправить домой ассистента с собаками и багажом, а это могло занять некоторое время. Нико включил негромкую музыку и беззвучно подпевал себе под нос, одной рукой постукивая по рулю в такт незатейливой мелодии, льющейся из динамиков, а в другой крутил телефон, стараясь не смотреть на время через каждые пару минут. Он даже почти смог отвлечься и перестать анализировать собственные эмоции, которых за последние дни стало как-то слишком много, когда дверца машины, наконец, открылась, и на сиденье рядом с ним беззвучно опустился Хэмилтон.       Захлопнув дверь, он откинулся на подголовник и закрыл глаза. Нико успел заметить, каким напряженным было его лицо, и как затем постепенно он начал расслабляться, будто много долгих часов до этого скрывался за маской, которую теперь можно было снять.       — Устал? — спросил Росберг единственно пришедший в голову вопрос, хотя ответ на него был очевиден.       — Не то слово, — выдохнул Льюис, не двигаясь с места и продолжая сидеть с закрытыми глазами.       Нико очень хотелось дотронуться до него, дать почувствовать, что он рядом и готов в любой момент прийти на помощь, поддержать. Он даже протянул руку, едва касаясь пальцами руки Льюиса, но в последний момент передумал и отвернулся, крепко сжал руль и повернул ключ в замке зажигания.       — Куда едем? — бросил он.       — Куда угодно, — Льюис, наконец, открыл глаза. — Только не домой.       — Я бы съел что-нибудь.       Нико вдруг вспомнил, что с обеда ничего не ел. Льюису, кажется, идея понравилась, потому что он даже как-то приободрился и, поудобнее сев в кресле, заговорил.       — Мне недавно посоветовали одно местечко, очень приватное. Ни папарацци, ни случайных знакомых там быть не должно, и кормят неплохо, — с энтузиазмом рассказывал Хэмилтон. — Здесь недалеко.       Нико было абсолютно все равно, куда именно ехать. Он только кивнул в ответ, соглашаясь.       Его собственные домыслы о том, что Льюис также, как и он сам, скрывает ото всех факт их вновь возродившейся дружбы, обретали все больше оснований. Иначе, чем было объяснить то, что всякий раз, когда они виделись, интуитивно выбирали какие-то мало знакомые места, такие, где никто бы не смог их увидеть. И хотя явных причин скрывать общение у них не было, Нико точно чувствовал, что стоило хоть кому-нибудь извне вторгнуться в их заново строящийся, ещё такой хрупкий мир, как конструкция может рухнуть.       Ресторан, который выбрал Льюис, и в самом деле оказался довольно приятным. Тихое место на частной территории, попасть куда мог далеко не каждый. Приятную атмосферу заведения подчеркивал вежливый и ненавязчивый персонал, которому было совершенно все равно, какие дела связывают между собой двух вновь прибывших гостей. Стоило только попросить у метрдотеля как можно более уединенное место, и их сразу проводили на крытую веранду с видом на море. Здесь располагалось всего три столика, отделенных друг от друга довольно плотной завесой "живой" изгороди. С веранды вниз уходила деревянная лестница, за которой начиналась дорожка к самой кромке воды.       Они сделали заказ и какое-то время сидели молча. Льюис смотрел в сторону моря на небо, еще окрашенное в разные цвета закатными лучами, а Нико смотрел на Льюиса. Он ничего не спрашивал, однако, отчего-то был уверен, что Льюис сам все расскажет.       И Льюис действительно рассказал. Не успели они приступить к трапезе, как того буквально прорвало. Обычно чертовски сдержанный в разговорах касаемо гонок, на этот раз Льюис попросту не мог остановиться. Он говорил и говорил, а Нико оставалось только слушать и иногда кивать, не задавая даже никаких вопросов. Хэмилтон, не сдерживаясь, выплескивал весь негатив и непонимание, застрявшие точно кость в горле после глупого поражения в Баку. Ругань на Феттеля, обида на команду, злость на самого себя — все эти так тщательно скрываемые перед посторонними чувства сейчас выливались в нескончаемые монолог.       — Терпеть не могу рестарты, — вещал Льюис, уже доедая десерт. — Всегда потом что-то идет не так. Хотя это, наверное, лучше, чем испортить резину на каком-нибудь из обломков... Но при чем тут "ошейник"? Ай, не знаю!       Он с раздражением отложил вилку и отпил из бокала. Нико повторил его действия, тем самым заканчивая ужин.       — Может, пройдемся? — предложил он и, дождавшись, пока Льюис кивнет, поднялся из-за стола.       Они спустились по дорожке, ведущей к морю. На пляже в столь поздний час было ожидаемо безлюдно. Солнце уже давно скрылось за горизонтом, и только тонкая полоска света виднелась вдали, очерчивая собой небесно-морскую грань. Свет от стоящих вдоль дороги фонарей сюда почти не проникал, но даже такого слабого освещения было достаточно, чтобы на расстоянии вытянутой руки рассмотреть лицо другого человека.       Пройдя немного вдоль берега, Нико остановился и повернулся к морю. Льюис сделал тоже самое. Они оба какое-то время молчали, слушая крики припозднившихся чаек, смешанные с шумом прибоя, наблюдая за огнями яхт и катеров, в большом количестве вставших в бухте на ночную стоянку.       Прошло несколько минут прежде, чем Льюис продолжил:       — Если Себастьян не возьмет себя в руки, такими темпами через пару гонок мы оба окажемся в стене.       — Думаешь, он способен на такое? — спросил Нико, и в его голосе мелькнуло неприкрытое волнение.       — Ты же знаешь Себа, — пожал плечами Льюис. — И потом, даже мы с тобой ни раз вышибали друг друга. Стоит только удивляться, как все это не началось с ним раньше.       Льюис усмехнулся, хотя Нико мог поклясться, что тому сейчас было совсем невесело.       — Я очень испугался за тебя сегодня, — чуть тише, чем обычно, произнес Нико и, повернувшись к Льюису, добавил. — Обещай мне, что будешь осторожен.       Льюис тоже повернулся к нему и кивнул.       — Насколько смогу, — ответил он, заглядывая Нико в глаза.       В неверном свете восходящей луны глаза Льюиса казались тёмными омутами. Они, будто магниты, притягивали, полностью лишая воли. Нико видел в них такое переплетение чувств и эмоций, что его собственные здравый смысл и осторожность напрочь отказывали. Набравшись вдруг несвойственной ему в подобные моменты смелости, он протянул руку и скользнул ею по руке Льюиса вниз, задевая кончиками пальцев чувствительную кожу запястья, сжимая вокруг него пальцы и привлекая стоящего напротив мужчину ближе к себе. Нико заметил, как взгляд Льюиса скользнул ниже по его лицу, задерживаясь на губах, и не стал больше медлить. В мгновение сократив расстояние между ними, он приник к губам напротив, целуя и буквально шалея от захлестнувших волной эмоций. Свободной рукой он обнял Льюиса за талию, и тот прижался к Нико еще теснее, сжимая руку в ответ.       Нико бросило в дрожь, настолько чувственным был поцелуй. Если бы он мог в тот момент соображать, то наверняка бы подумал, что ни с кем и никогда прежде не испытывал подобного. Словно ему снова было 16. Словно бы это был первый настоящий в его жизни поцелуй. Он гладил Льюиса, медленно проводя рукой по его спине, целовал, плавно переходя к щеке и вновь возвращаясь к губам. Никакой спешки и резких движений. Только забота и всепоглощающая нежность. Только желание уберечь и неизвестно откуда взявшийся страх потерять.       Льюис первым прервал поцелуй. Видимо, за этот вечер он решил поднять все темы, на которые раньше даже не пытался заговорить. Опустив руки, он чуть отвернулся и тихо спросил:       — Зачем мы это делаем?       Странная обречённость в его тоне заставила Нико замереть. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить сбившееся дыхание.       — Потому что нам обоим это нравится? — вопросом на вопрос ответил он.       Льюис бросил на него быстрый взгляд, полный нечитаемых эмоций, но Нико этого было достаточно. Он опустил руки, разжимая объятия, и сделал полшага назад.       — Это неправильно, — проговорил Хэмилтон и отвернулся к морю, невидящим взором глядя куда-то вдаль. — Нам больше не следует так делать.       Нико сделал еще шаг назад. Ему вдруг неудержимо захотелось закричать, высказать Льюису, что вообще-то он первый это начал, а Нико только лишь принял его игру. Игру, в которой не было правил, в которой заведомо был определен проигравший, и, какой бы поворот ни приняло дело, этим проигравшим становился он сам. Но имел ли он на это право? Мог ли действительно хоть что-нибудь предъявить Льюису? Полтора поцелуя — вот и все, что у них было. А остальное, все эти чувства и эмоции, возможно, Нико просто почудились.       — Ты прав, — наконец, ответил он, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь унять дрожь во всем теле. Наверное, к ночи похолодало, а легкий пиджак совсем не согревал. — Поехали домой. Нам пора.       Нико развернулся и направился к машине. Он не оглядывался, но отчего-то был уверен, что Льюис следует за ним.       С того вечера прошло несколько дней. И, хотя Хэмилтон был в Монако, он так ни разу не объявился. Нико не то, чтобы ждал, но где-то глубоко внутри надеялся. Он не поехал загород с семьей, сославшись на несколько назначенных встреч и на то, что из Монако гораздо ближе добираться. На самом же деле он попросту хотел остаться в одиночестве.       В один из вечеров Росберг лежал в постели, пытаясь уснуть. Было уже довольно поздно, но сон не шел. Нико бездумно пролистывал ленты в социальных сетях, ни на чем особенно не задерживаясь, пока его внимание не привлекло совсем новое фото Льюиса, сделанное в ночном клубе всего сутки назад. Очевидно, тот прекрасно проводил время в компании очередной модели.       На лице Нико не отразилось ни единой эмоции. Он, не торопясь, закрыл приложение и щелкнул по иконке личных сообщений. Но вместо того, чтобы открыть уже ставший до боли привычным чат с Хэмилтоном, он нажал на фото Вивиан и в появившемся окошке ввел пару коротких фраз:       "Как дела? Как Алайя? Очень по вам соскучился, завтра приеду, жди.       Люблю, целую, Нико."