Всегда рядом

      Take a look in the mirror and what do you see       Do you see it clearer or are you deceived       In what you believe       Cos I'm only human after all       You're only human after all       Don't put the blame on me*

             Все валилось из рук. Буквально и фигурально.       Последние две недели, а именно столько прошло между гонками в Баку и Австрии, казались Льюису сущим адом. За что бы он ни брался, не выходило ровным счетом ничего. Будь то тренировка, где он потянул мышцу, или пробежка, когда подвернул ногу, царапина на любимой машине после "поцелуя" бампера с придорожным столбом, или поход на вечеринку с друзьями, вылившийся в подобие свидания с девушкой, чувств к которой Льюис испытывал едва ли больше, чем никаких. Он не понимал, что происходит. Не видел, куда движется. Не знал, как справляться с этим дальше. Единственное, что он осознавал, — это причина, по которой оказался в столь загнанном состоянии. Невероятное по своей нелепости стечение обстоятельств в Баку, которое полностью выбило его из колеи.       Льюис всегда был целеустремленным, оставаясь при этом честным и справедливым. Казалось, что даже не смотря на все завоеванные им кубки и титулы, он не утратил способности воспринимать людей вокруг, как личностей, а не бесчувственную толпу зевак. Ко всем он был одинаково дружелюбным. Кроме того, он верил в бога, в проведение и справедливость. Поэтому в момент осознания, что победа ускользнула не по его вине и даже не по вине команды, Льюису ничего не оставалось, только как воззвать к высшим силам, которые словно вдруг отвернулись от него. Слишком окрыленный триумфом Канады, слишком вдохновленный чувствами и эмоциями, что давала почувствовать близость Нико, Хэмилтон был низвергнут с его собственного седьмого неба в его собственный ад. И это "падение" заставило задуматься о том, чего же на самом деле он добивался.       Льюис не имел привычки врать ни окружающим, ни тем более самому себе, а потому, сидя в самолете уже после гонки в Баку, будучи совершеннейше без сил, он закрыл глаза, но даже не надеялся уснуть, по сотому кругу гоняя в голове одни и те же мысли. Он очень хотел увидеть Нико, и едва ли не единственный положительный момент состоял в том, что в тот вечер Нико оказался в Ницце и был достаточно свободен, чтобы они могли провести вместе какое-то время. Льюис скучал по нему. Боже, он действительно скучал, и это уже давно нельзя было назвать обычной дружеской привязанностью. Льюис четко отдавал себе отчет в том, что Нико интересует его далеко не в том смысле, в котором следовало. И он даже мог бы принять тот факт, что его начали привлекать мужчины. Но нет, не мужчины. Только один. Как раз в том и состояла главная, на взгляд Льюиса, проблема. Нико был не просто мужчина, не просто лучший друг и бывший напарник. В первую очередь Росберг был мужем и отцом. Более того, Льюис прекрасно знал Вивиан, образ которой сейчас представлялся ему таким, какой он запомнил ее в их последнюю встречу на благотворительном ужине — счастливая беременная, она смеялась и держала под руку своего мужчину.       Льюис никому не хотел причинять зла. Он сам часто проводил время со своими маленькими племянниками и прекрасно осознавал, что дети уж точно не должны страдать от прихотей и сомнительных желаний взрослых. А в том, что их странные взаимодействия с Нико рано или поздно приведут к чему-то нехорошему, сомневаться не приходилось.       Со всеми этими нерадостными размышлениями, которые совсем не помогали успокоиться, а лишь сильнее вгоняли в апатию, помноженную на еще не утихшие пост гоночные эмоции, Льюис и встретился с Нико. Окутанный заботой и буквально сквозившими от Росберга переживаниями за его, Льюиса, персону, он смог на какое-то время расслабиться. Позже за ужином, выплеснув так долго сдерживаемое недовольство, он был очень благодарен Росбергу за способность выслушать и понять. Льюис наконец снова почувствовал себя защищенным, опять на том месте, где хотел оказаться все дни, что они с Нико провели порознь. Он думал об этом, шагая по пляжу вдоль кромки воды рука об руку с тем, кем дорожил на данный момент, казалось, чуть ли не больше всего. Он хотел отпустить себя, оставить позади сомнения и просто отдаться чувствам, накрывавшим его в присутствии Нико с головой. И только он подумал об этом, как...       Поцелуй оказался неожиданным. Льюис внутренне дрогнул, впервые чувствуя исходящее от Нико ответное желание. И если раньше он мог утешиться мыслью о том, что всё это не взаимно, то теперь последняя преграда в собственноручно им выстроенной мысленной крепости пала, выпустив наружу все тщательно скрываемые желания. Льюис чувствовал губы Росберга на своих губах, его руки на талии, и ему безумно хотелось прижаться теснее, впиться в его рот ответным поцелуем, отобрать себе ведущую роль, подчинить, заставить Нико желать его, сильнее, еще сильнее. Казалось, еще мгновение, и Льюис попросту утащит его в ближайший отель, а потом...       Он не знал, что потом. Настолько далеко его воображение не заходило еще ни разу.       Льюиса пугали реакции собственного тела, которое уже почти перестало воспринимать импульсы мозга, живя какой-то своей жизнью. Единственное, что еще оставалось здравого в его голове, была потребность узнать, что в своем кошмаре он не одинок, что Нико тоже испытывает нечто подобное. Собрав всю волю в кулак, он отстранился и, стараясь не смотреть на Росберга, к которому его все также непреодолимо тянуло, спросил:       — Зачем мы это делаем?       Ответ не заставил себя ждать.       — Потому что нам обоим это нравится?       "Нравится? Он сказал, нам нравится? Да как вообще такое состояние может кому-то нравиться?"       Льюис так и не посмотрел на Росберга. Попросту не смог. Сердце все еще билось слишком быстро, руки едва заметно подрагивали, но мысли вдруг резко прояснились, словно приводя все случившееся с ними за последние несколько недель к общему знаменателю и решая уравнение с двумя неизвестными.       — Это неправильно. Нам больше не следует так делать.       Хэмилтон принял решение, и в тот вечер на том пляже оно казалось ему единственно правильным.       Нико отвез его домой. Больше они не виделись.       Льюис перестал замечать дни. Просыпаясь по утрам, он не сразу мог определить, какое на календаре число, а после открывал расписание, скрупулёзно составленное его ассистенткой, и только по нему еще мог каким-то образом провести свой день, не выбиваясь из графика. Он делал все, как обычно, — тренировался, ел и спал, посещал спонсорские мероприятия и ездил на базу команды. Там его тоже не радовали новостями. Замена коробки передач уже сейчас стоила ему пяти позиций на старте в Австрии, но Льюис будто бы не осознавал ничего. Ему было настолько все равно, будто речь шла не о чемпионском титуле, не о его собственных победах и поражениях, словно бы он, как личность, вдруг перестал существовать. Он никогда прежде не помнил себя в таком состоянии и поделать с этим ничего не мог. Вроде бы нечто похожее происходило с ним, когда несколько лет назад его бросила Николь. Но можно ли было сравнивать два этих состояния, он сомневался. В конце концов сейчас его никто не бросил, а скорее наоборот. Он сам прекратил то, что считал ненужным. Нездоровые отношения, которые и отношениями-то назвать можно было с трудом.       Нико не писал, и Льюис отчего-то даже не удивлялся. Хотя, казалось бы, что могло измениться между ними? Они не были парой и быть ею по определению не могли. Представить, что Нико мог испытывать какие-то эмоции сродни тем, что мучали Льюиса, было почти невозможно. Хэмилтон хотел бы позвонить сам, но не мог найти повод. Хотел бы извиниться, но не был уверен, за что. Хотел бы просто видеть Нико рядом, но знал, что делать этого не стоит.       Так было правильно. Так лучше для всех — их близких и самих себя. Льюис повторял себе это каждую ночь, точно молитву, страдая от бессонницы и вертя в руках телефон.       Он ожидаемо сорвался. Не выдержал, когда стало уже просто невыносимо и хотелось кричать — на людей вокруг, которые всегда и везде окружали его, на верных собак, что путались под ногами дома, на самого себя, глядя в безразличные глаза отражения в зеркале напротив. Хотелось выйти на улицу и орать на весь мир в пустоту ночного города, улицы которого на самом деле никогда не пустели, но где теперь Льюис не находил себе места, чувствуя свою уязвимость.       Хэмилтон надеялся, что, оказавшись на трассе в Австрии, в этом уголке умиротворения альпийских гор, он сможет хоть немного успокоиться и настроиться на гонку. Но и там он не нашел то, что искал. Или кого? Не самая удачная квалификация, провальный старт и неудавшийся прорыв с неспособностью обогнать заведомо медленнее, чем его собственный, болид Риккьярдо. Льюису хотелось сжаться в точку сингулярности и исчезнуть с лица Вселенной, когда в беседе с прессой один особо приставучий журналист спросил:       — Складывается впечатление, что вы весь уик-энд не в себе. Дело в проблемах в команде, штрафах, инциденте с Феттелем в Баку?       — По-моему, вам так показалось. Со мной всё в порядке. Просто сложный уик-энд...       И вместо того, чтобы заставить его исчезнуть, точка внутри взорвалась, подобно сверхновой, запуская новый отсчет времени. Льюис понял, что если не улетит куда-нибудь далеко прямо сейчас, то попросту сорвется и в лучшем случае пошлет ко всем чертям очередного представителя прессы, а в худшем... Он не знал, что может выкинуть в подобном состоянии, потому что на самом деле настолько плохо он себя не чувствовал, должно быть, еще никогда.       Самолет летел в солнечную и гостеприимную Грецию, сам же Льюис мысленно летел в никуда. Салон его прайвет джета еще никогда не казался Хэмилтону настолько маленьким и тесным, так что за недолгое время полета он всерьез начал задумываться, не сменить ли его на Боинг или что-нибудь подобное. Несколько человек из самого близкого окружения сопровождали его на отдых, и поначалу неплохая идея отвлечься в общении с ними, теперь казалась Льюису лишь новым витком того ада, в который он сам себя загнал. Не спасало ни самое отдаленное в салоне кресло, ни наушники, ни привычно громко звучащая музыка в ушах. Он буквально кожей чувствовал присутствие других людей, ни один из которых не был тем, кого он на самом деле желал видеть и ощущать рядом с собой. Особенно раздражала мысль о том, что за ним снова увязалась та самая подруга, с которой он имел неосторожность завязать чуть более тесные, чем простое совместное время препровождение, отношения. Льюис и сам не понимал, почему сделал это. Наверное, хотел заполнить пустоту вокруг и внутри себя, однако, это только усугубляло положение. По сути девушка была совершенно не виновата в его собственных заскоках, а потому не заслужила такого откровенного пренебрежения к своей персоне. Хэмилтон осознавал это, но и сделать ничего не мог. Когда она в очередной раз прошла мимо и, заметив его взгляд, приветливо улыбнулась, он смог только кивнуть в ответ и сразу отвернулся назад к иллюминатору.       Три дня тянулись бесконечно долго. Запланированный мини-отпуск явно не приносил желаемого эффекта отдохновения от проблем. Ни солнце, ни небо, ни красивая яхта, на которой Льюис каждый день выходил в море, не помогали. Он продолжал думать о том, правильно ли поступил. Ему отчаянно хотелось позвонить Нико, просто поговорить, о чем угодно, хоть бы даже о погоде, узнать, где он и чем занимается, но Льюис сдерживал себя, как мог. Он сам принял решение не видеться с Нико и свести к минимуму их общение, а значит отступать от плана и давать слабину было нельзя. Даже отказ от участия в гоночном шоу в центре Лондона, где Росберг, как действующий чемпион мира, точно должен был появиться, дался подозрительно легко. Вероятно, уже все в команде так или иначе заметили потерянное состояние своего пилота, а потому Тото милостиво отпустил его гулять на все четыре стороны вплоть до начала уик-энда в Сильверстоуне.       Это было последнее утро импровизированного отпуска в Греции. Уже вечером Хэмилтону предстояло отправиться в Лондон, чтобы утром следующего дня быть на трассе в полной боевой готовности. Льюис ел, не испытывая к стоящему перед ним завтраку ни капельки интереса. Еда казалась пресной и, вероятно, таковой и была. Жесткая диета, на которой он находился последние несколько дней, не предполагала особого разнообразия в питании. Просматривая ленту в Инстаграм, он впервые решил зайти на страницу Нико. Желание узнать, что нового произошло с Росбергом за те дни, что они не виделись, оказалось сильнее здравого смысла. Он набрал нужное имя в строке поиска, и приложение услужливо продемонстрировало последние фото, на которых... Льюис со злостью откинул от себя телефон, жалея, что вообще решил взять его в руки и включить. Все последние дни тот провалялся на дне сумки, не вызывая тем самым лишних соблазнов у своего владельца, а теперь... Всё взращённое внутри самообладание пошло прахом. На последнем фото, которое успел увидеть Хэмилтон, Нико в объятиях Вивиан поздравлял жену с годовщиной их счастливого брака.       Уже прекрасно знакомое ощущение зависти и злости затопило сознание Льюиса. Неудержимо захотелось что-нибудь сломать, но от опрометчивых действий его отвлек стук в дверь.       — Можно? — на пороге возник силуэт его подруги.       Девушка приходила завтракать к нему каждое утро, и сегодняшний день не стал исключением. Льюис кинул в ее сторону нечитаемый взгляд, так что она в нерешительности замерла на пороге.       За весь отпуск он не прикоснулся к ней ни разу, но сейчас ему нестерпимо захотелось ощутить себя хоть кому-нибудь нужным, и лучшей кандидатуры было попросту не найти.       — Проходи, — он сам сделал шаг к ней. — Хорошо, что ты пришла.       Девушка улыбнулась, и в ее взгляде на секунду мелькнуло торжество, мгновенно сменившееся желанием. Она протянула руку в попытке обнять стоящего перед ней мужчину, но он не позволил ей этого. Схватив за запястье, он одним быстрым движением толкнул ее на постель и сам опустился сверху, придавливая стройную фигурку своим сильным телом. Девушка стонала и извивалась под ним, когда он грубо целовал, сжимал руки, не позволяя ей сделать хоть одно лишнее движение. Он был уверен, что ей больно и неприятно, но ее состояние сейчас заботило Льюиса меньше всего. Одновременно с размеренными движениями своего тела он пытался отыскать внутри себя хоть капельку эмоций, хоть толику наслаждения, но все было не то. Он не чувствовал по отношению к ней ничего даже отдаленно напоминающего водоворот чувств и эмоций, который затягивал его, стоило только рядом оказаться Нико. Злость снова восстала внутри, заставив Льюиса еще сильнее сжать тонкие запястья модели и двигаться быстрее, стремясь прекратить весь этот фарс как можно скорее.       Обессиленный, Льюис упал на кровать и, хотя этой ночью спал достаточно хорошо, сейчас чувствовал себя буквально выпотрошенным. Всего на минуту прикрыв глаза, желая хоть как-то закрыться от давящей со всех сторон действительности, он не заметил, как начал проваливаться в сон, краем сознания успев уловить достигший его слуха вопрос:       — Нам же хорошо вместе. Почему так не может быть всегда?       Он почувствовал, как рука партнерши едва скользнула по его волосам, и отодвинулся, неосознанно стараясь уйти от нежелательного прикосновения.       — Потому что ты не Нико... – неконтролируемый ответ слетел с губ прежде, чем Льюис окончательно забылся тревожным сном.       Девушка, сидевшая на соседней половине кровати, нахмурила ровные бровки, пытаясь осознать только что услышанное.       — Кто не я? — на грани слышимости шептала она сама себе. — Нико? О ком он говорил? Может быть, о Николь? Неужели он все еще страдает по своей бывшей? Но ведь прошло столько лет...       Она снова посмотрела на лежащего рядом Льюиса. Даже во сне его лицо казалось напряженным. Никакой расслабленности, которая обычно бывает после хорошего секса, не было и в помине. Недовольно фыркнув, девушка встала, быстро оделась и покинула номер, посильнее хлопнув дверью напоследок. Она была не намерена сдаваться и отступать так легко. Слишком много времени и сил было вложено ею в это подобие отношений, а значит, она непременно выяснит, какими такими чувствами, и, самое главное, к кому, терзается ее возлюбленный. А уж потом она придумает, что с этим делать. Непременно придумает и сможет повернуть ситуацию на пользу для себя. В конце концов, ей это приходилось делать далеко не впервые.