Всегда рядом

      We all just need a little something to hold on to,       Another day at the puppet show, now I'm heading back to you...       When I'm caught in the strings,       And I fall under the weight of everything -       And then I'm caught in the slipstream of your smile,       And it makes it all worthwhile...*

             Последние несколько дней перед отъездом в Монцу Льюис чувствовал себя по меньшей мере истеричной дамочкой средних лет с жестким комплексом собственной умственной отсталости. Он понимал, что не стоит так уж докучать Нико, но справиться с собой тем не менее не мог. Льюису постоянно казалось, что происходит нечто странное и непонятное, что совсем скоро все поломается, а он даже не сообразит, что именно случилось. Поэтому он по несколько раз на дню писал Нико, чаще обычного звонил, все время пытался узнать о Вивиан, но Росберг упорнейше не желал обсуждать эту тему. Они говорили мало, все больше скомкано, Хэмилтону было до ужаса неудобно, но он все равно снова и снова набирал уже давно выученный наизусть номер.       Накануне отъезда в Италию Льюис в очередной раз позвонил Нико и предложил полететь вместе. Он мало надеялся на утвердительный ответ, но все же не думал, что это настолько уж плохая идея, когда собеседник на том конце в совсем несвойственной ему грубоватой манере бросил:       — Как ты себе это представляешь вообще?       Льюис лишь пожал плечами, обрисовал перспективу не нанимать лишний вертолет, а лететь одним рейсом, на что Нико еще раз, но уже мягче, сказал:       — Я еще даже не знаю, приеду ли в Монцу, — он вздохнул так, будто этот разговор отнимал у него последние силы, заставив Льюиса тем самым вновь почувствовать неловкость. — Боюсь оставлять Вивиан после всего, что случилось. Так что не знаю.       Они помолчали немного. Льюису было нечего сказать. Он огорчился, и, наверное, Нико как-то почувствовал это, потому что добавил вдруг:       — Прости, я знаю, что обещал, но в последнее время все стало как-то непросто.       — Ничего, я понимаю, — поспешно добавил Льюис.       — Если у меня все же получится приехать, я позвоню, — тон голоса Нико совсем смягчился. — А если нет, то буду писать тебе сообщения, надоедать и мешаться, чтобы ты даже подумать не мог, что скучаешь.       Нико рассмеялся, а Льюис же, наоборот, попытался казаться как можно более серьезным, когда ответил:       — Скучать? Пф, да больно надо... Кто по кому еще заскучает!       Перекинувшись несколькими малозначимыми фразами, они попрощались, а на другой день Льюис отбыл в Милан, а затем и на автодром в Монцу. Он до последнего думал, что Нико все-таки найдет возможность приехать на последнюю европейскую гонку в сезоне, но сбыться этим желаниям было не суждено. Росберг так и не объявился.       Обычно всегда довольно гостеприимная Монца в этом году, однако, совсем не радовала погодой. Противоречивые прогнозы сыпались на головы командам. Никто не мог точно сказать, когда именно и насколько сильным будет дождь. Синоптики обещали ливень во время свободных практик в пятницу, но выглянуло солнце. В субботу погода должна была быть ясной, но в итоге начался дождь. Квалификация, не успев стартовать, была остановлена. Все замерли в ожидании момента, когда ливень стихнет, и будет снова дан зеленый свет.       — Такими темпами мы скоро вообще забудем, что такое гоняться под дождем, — недовольно бурчал Льюис, в который раз вылезая из кокпита, куда он уже успел забраться в надежде, что квалификация вот-вот возобновится. Однако, дирекция уведомила подождать еще 15 минут. И еще... И еще... — Это просто невозможно. Не такой уж там и дождь, чтобы отсиживаться в боксах.       Кто-то похлопал его по плечу, желая подбодрить, но Льюис в этом не особенно нуждался. Выразив свои соображения больше для себя самого, он спокойно проследовал в трейлер команды, где устроился за первым попавшимся свободным столом и уставился в экран мобильного, который не выпускал из рук все то время, как покинул болид.       "Что там у вас творится?" — прочитал он несколько минут назад пришедшее сообщение.       "Квалификация у нас творится, если ты не заметил", — пробежавшись ловкими пальцами по клавиатуре, набрал Льюис.       Ответ не заставил себя ждать:       "Сложно заметить, когда уже минут сорок на трассе один Майлендер".       Прочитав сообщение, Льюис невольно фыркнул. Он прекрасно понимал, что Нико искренне желал узнать, как обстоят дела не просто на трассе, а у самого Льюиса. Но еще лучше он знал то, насколько сильно желал бы видеть Нико сейчас в боксах своей команды. Даже не имея возможности подойти и свободно заговорить с Росбергом, Хэмилтону было крайне важно, чтобы Нико приехал сюда и поддержал его в нелегкий момент борьбы в чемпионате. Но Нико не было рядом, и Льюис изо всех сил старался смириться с таким ходом вещей. Проблема была только в том, что Хэмилтон не был бы самим собой, если бы мог так легко принять нечто, не устраивавшее его. А значит, если он сам ощущал себя в данной ситуации не совсем комфортно, то и давать поблажек Росбергу не собирался. Льюис чувствовал непреодолимую потребность хоть как-нибудь поддеть Нико, заставить и его испытывать схожие с собственными эмоции.       "Кому так интересно, что происходит на трассе, те приехали в Монцу и сейчас находятся в курсе всех дел", — написал Льюис и замер в ожидании очередного ответа. Он точно знал, что Нико распознает в его словах претензию и негодование, но отреагировать тот мог совершенно по-разному.       Ответ пришел даже слишком быстро, словно Росбергу не потребовалось и секунды подумать прежде, чем написать:       "Значит, мне не настолько интересно, чтобы приезжать."       — Ах, вот даже как... Ну и хрен с тобой, немце-финская сволочь! — злобно прошипел Льюис и включил лайв-стрим в Инстаграм. Он был уверен — Нико обязательно увидит его трансляцию, а значит, можно было попробовать тем самым вывести его из себя.       Льюис и сам не до конца понимал, что собирается сделать. Он точно знал только одно: ему до жути необходимо было задеть Нико, чтобы ни он один чувствовал себя весь уик-энд словно не на своем месте.       Рестарт квалификации откладывался уже, должно быть, в пятый раз, а Льюис тем временем расхаживал с телефоном в руках, ни на секунду не прерывая стрим. Он отвечал на вопросы поклонников, улыбался команде, смеялся с фотографом, но внутренняя жажда мести никак не хотела угасать. Он чувствовал, что этого недостаточно. Нужно было сделать что-то еще. Решение должно было быть где-то совсем рядом. Льюис осмотрелся вокруг, и тут его взгляд остановился на двери комнаты отдыха Валттери. В голове мгновенно вспыхнула идея, и, недолго думая, Льюис направился проведать напарника.       Дверь открылась так внезапно, что будь Боттас чуть менее уравновешенным по природе своей человеком, непременно бы вздрогнул. А так он лишь с сомнением покосился на невесть с чего решившего заглянуть к нему партнера по команде и почти даже не удивился, что сначала из-за двери показался телефон, а уже потом только сам Льюис, притащивший на хвосте еще и постоянно щелкавшего затвором камеры фотографа. Валттери ничего не имел против этого парня, который не расставался с камерой даже по ночам, и прекрасно понимал, что это всего лишь его работа, но в данный момент все же предпочел бы побыть в одиночестве. Однако, стоило лишь Льюису торжественно сообщить, что у него запущена трансляция в Инстаграм, как Боттас оставил тщетные надежды на скорый уход напарника. В конце концов, если тому так хочется, пусть сидит здесь хоть до рестарта.       Льюис же, оказавшись в комнате отдыха Валттери, поймал себя на мысли, что не заходил сюда с того самого дня, когда этот маленький уголок уединенного пространства ещё принадлежал совсем другому пилоту. Казалось, прошло невероятно много времени с тех пор, как он стучался сюда и ему открывал Нико, как они проводили здесь время между заездами, как разговаривали, смеялись, шутили, а потом и спорили, ссорились и замолкали, после чего могли не разговаривать по нескольку недель. Льюис никак не хотел верить, что Нико так легко мог все это забыть. Их связывало такое огромное общее прошлое, но неужели Росберг позабыл об этом, лишь только перевернув страницу своей жизни и покинув Формулу 1? Что ж, если так и было на самом деле, в этот раз Льюис собирался напомнить Нико о том, что больше ему не принадлежало.       — Сыграем? — спросил он Валттери, указывая на стоящую возле телевизора игровую приставку.       Дождавшись сдержанного кивка Боттаса, Льюис вытащил из коробки пару джойстиков. Один его, Льюиса, красный. А второй — голубой. На секунду Хэмилтону показалось, что сейчас он обернется и увидит сидящего на диване Нико, в привычном жесте тянущего руку за игровым девайсом, но наваждение пропало, стоило лишь сделать шаг от телевизора к дивану. В этой комнате больше не было ни единой вещи, напоминавшей о Нико. Только, должно быть, эти джойстики, и то Льюис не был до конца уверен, что это те самые, какими когда-то играли они.       Вернув на лицо подобие улыбки, Хэмилтон отдал телефон фотографу, чтобы тот продолжил снимать их с Валттери сражение на игровой трассе, а сам сел рядом с ним на диван. Они играли и смеялись, шутили и выглядели так, как должны были выглядеть идеальные партнеры по команде. На какое-то время Льюис даже поверил, что это действительно так, пока взгляд его вновь не упал на голубой джойстик в руках Боттаса.       Когда объявили рестарт, Льюис шел к своему болиду и уже не думал ни о Валттери, ни о стриме в Инстаграм, ни о своей глупой попытке зачем-то вывести из себя Росберга. Сейчас он мог думать лишь о том, что сможет справиться и без ставшей такой привычной за весь этот сезон поддержки Нико, сможет выиграть, побороть не столько своих соперников, сколько собственных демонов и самого себя. Льюис надевал шлем и чувствовал, как сужается пространство вокруг него, но потом он стартовал и летел по трассе, словно бы ничего в этом мире больше не существовало. Только руль в крепких руках, а впереди — еще скользкая после недавнего дождя трасса автодрома Монцы.       Когда все закончилось, Льюис почти не мог поверить в то, что произошло. Шестьдесят девятый поул в его карьере побил мировой рекорд Шумахера. Финишировав в своей заключительной попытке квалификации, он боялся даже надеяться, что это поул, но уже когда голос инженера, привычно звучащий в наушниках, поздравлял его, он не мог думать ни о чем, кроме как: "Я смог... Я сделал это... Я смог...".       — Сделать это на такой исторической трассе... 69. Я не могу в это поверить!       А на следующий день Льюис выиграл и гонку. Разгромив своего главного соперника в лице "Феррари" на их же собственной домашней трассе, он впервые в этом году вышел в лидеры чемпионата. Стоя на подиуме в Монце, Льюис не слышал ни свиста болельщиков Скудерии, ни гимна своей страны, ни шума хлопушек над подиумом. В голове звучал лишь собственный внутренний голос, который шептал: "Ты смог... Ты сделал это... Ты смог...". И порой Льюису казалось, что голос этот имел некоторый немецкий акцент.       Хэмилтон покидал автодром Монцы вполне удовлетворенный и довольный собой. Казалось, ничто не могло бы заставить его перестать улыбаться, однако, телефон в кармане звякнул сигналом нового текстового сообщения, и Льюис не то чтоб догадался, а скорее почувствовал, кто именно ему написал. Однако, текст сообщения отличался от обычного поздравления:       "Приезжай домой один, я жду тебя."       Прочитав смс, Льюис нахмурился и трижды подумал прежде, чем решил все же вернуться из Монцы домой. Его удивляло и невероятно раздражало то, как легко и просто Нико мог, сам не сдержав данное им обещание, почти что указывать Льюису, куда ему ехать. Зачем же он ждал его? О чем-то хотел сказать? Так, может быть, пусть подождал бы еще? На следующее утро Льюис в любом случае должен был отбыть во Францию, чтобы провести запланированные тесты шин будущего сезона, и в общем-то довольно разумно с его стороны было бы улететь туда прямо сейчас, не возвращаться в Монако и не видеться с Росбергом. В конце концов, Льюис ведь ждал его, а значит, и Нико тоже может подождать. Но любопытство все равно взяло верх — чертовски сильно хотелось узнать, что же понадобилось Нико. Да и к тому же Хэмилтон банальнейше скучал, сколько бы ни пытался убедить себя в обратном. Но чего Льюис уж точно никак не мог предположить, так это того, насколько буквальной окажется фраза Нико про ожидание.       Едва переступив порог собственной квартиры, Льюис понял, что внутри кто-то есть. Из кухни доносился шум, так что Хэмилтон сделал несколько шагов по коридору да так и замер в проёме двери, не веря своим глазам: у плиты с невероятно деловым видом стоял никто иной как Росберг. Он сосредоточенно перекладывал что-то из сковороды в тарелку и явно не замечал Льюиса, который старался вернуть на место отвисшую челюсть и припомнить, какое из выражений его собственного лица могло бы наилучшим образом скрыть удивление от представшей перед ним картины. Наконец, немного придя в себя, он уже собирался окликнуть Нико, но тот сам повернулся к нему.       — О, привет, как ты быстро! — Росберг улыбнулся и махнул рукой, едва не выронив содержимое тарелки. — Не ждал тебя так рано, но, к счастью, я уже почти закончил.       — Только не говори, что решил приготовить мне романтический ужин, — хмыкнул Льюис, решив, что в сложившейся ситуации самым правильным поведением будет начать шутить. А еще, вероятно, давно пора было забрать у Нико ключи, чтобы всякие бывшие гонщики не хозяйничали по чужим кухням. Но сейчас это точно могло бы подождать, а вот восставшее с новой силой любопытство ждать не могло и требовало удовлетворения. Что именно приготовил Нико и правда ли сделал это сам, или заказал еду в ближайшем ресторане? Льюис шагнул к плите, но путь ему тут же преградил повар-самозванец, безапелляционно заявив:       — Мой руки и садись за стол. Все почти готово.       Льюис кивнул, на удивление быстро соглашаясь, и уже собрался было выйти из кухни, но еще раз обернулся и немного задержался в дверях, желая запечатлеть в памяти эту невероятную картину — Нико, стоящего у плиты на его, Льюиса, кухне.       — Знал бы раньше, что ты такой хозяйственный, подарил бы тебе фартук на день рождения, — не смог удержаться от колкости Хэмилтон.       Он еще успел заметить, как Росберг повернулся в его сторону, чтобы достойно ответить, но не стал ждать очередного соревнования в остроумии. Сегодня это определенно был не его конек. Вместо этого Льюис отправился в спальню и переоделся, потом прошел в ванну, где долго мыл лицо и руки в попытке прогнать усталость после гонки и утомительной дороги домой. На какую-то секунду он поднял взгляд к зеркалу напротив и увидел собственное отражение: несмотря ни на что, его глаза странным образом сияли. Что именно действовало так — победа в прошедшем Гран-При или же внезапная близость Нико, — он не знал и в данный момент совершенно не хотел разбираться. Ему еще предстояло задать Росбергу пару вопросов, которые, он был уверен, могут привести к не самому позитивному окончанию этого вечера.       Когда Льюис, наконец, закончил приводить себя в порядок и вышел из спальни, Нико уже ждал его в гостиной, где на небольшом столе были расставлены несколько тарелок. От одного аромата приготовленных блюд у Льюиса заныло в животе. А ведь до этого он и думать забыл, что ел нормально последний раз почти двенадцать часов назад. Подойдя ближе к столу, он смог, наконец, рассмотреть, что именно лежало на тарелках.       — Паста? — он рассмеялся. — Серьезно?       Стоящий рядом Нико лишь пожал плечами.       — Ты же писал в Инстаграм, что отметишь победу пастой... — на какое-то мгновение, и Льюис мог бы поклясться в этом, на лице Росберга промелькнуло смущение.       — Не знал, что ты так пристально следишь за моими постами, — Льюис сел за стол.       — Приходится, знаешь ли, — задумчиво ответил Нико и опустился на стул напротив.       Наполнив два бокала столовым вином, бутылка которого тоже была заранее приготовлена, Нико передал один из них Льюису и, глядя тому в глаза, заговорил:       — Что ж, теперь я в самом деле могу тебя поздравить. Не этими пустыми текстами в Твиттере, — он улыбнулся, и Льюис тут же вернул ему улыбку, — а искренне сказать, что очень рад за тебя, за твои 69 и за то, что ты утёр нос этим итальянцам. Bravo!       Хэмилтон деланно поклонился, принимая поздравления. Ему опять казалось, что Нико немножечко смущен, и наблюдать за таким Росбергом было одно сплошное удовольствие.       Они ужинали прекрасной рыбной пастой, от вкуса которой Льюис почему-то выпадал в неописуемый восторг. Из-за строгой диеты он нечасто мог позволить себе такую пищу, но сегодня определенно был тот самый день. Он так и не понял, приготовил ли Нико этот ужин сам, но предпочел не спрашивать, а просто думать, что, конечно же, это его рук дело. Ресторанная еда по определению не могла быть настолько необыкновенной, даже если бы ее готовил шеф-повар из списка Мишлен.       Разговор, как и всегда, плавно перетекал с одной темы на другую — от прошедшего Гран-При к скорому отъезду в Сингапур, от дел Льюиса к делам Нико.       Это был, пожалуй, самый подходящий момент, чтобы задать давно мучащий Льюиса вопрос:       — Как Вивиан? — спросил он, стараясь, чтобы его тон звучал как можно более обыденно.       Нико отложил вилку и посмотрел на Льюиса. Взяв салфетку, он зачем-то смял ее, кинул на стол и только после этого ответил:       — Уже лучше, но я волнуюсь за нее. Она выглядит довольно слабой. Беременность измотала ее.       — Уверен, все будет хорошо, — Льюис ободряюще улыбнулся. — Она в одной из лучших клиник под присмотром отличного врача. Но ты писал, она что-то узнала...       Он не знал, как правильно задать вопрос, но Нико и без того мгновенно его понял.       — Да, ей кто-то рассказал о наших встречах, — он едва заметно поморщился. — Даже о том, что мы спали в одном номере.       Льюис тоже отложил вилку и теперь задумчиво крутил в руке бокал.       — Она не сказала, кто именно?       — Какие-то общие знакомые, — Росберг пожал плечами. — Кто угодно мог нас видеть. Или персонал в отеле оказался чересчур наблюдательным. В любом случае, она не углядела в этом ничего предосудительного. Или сделала вид. Я не особенно понял ее, честно говоря, но не стал давить и выспрашивать. Сейчас это не самое главное.       Льюис кивнул, соглашаясь. Конечно, в данный момент важно было, что это не привело к скандалу. А еще важнее, что сейчас Нико был рядом, и никакая Вивиан не могла бы этому помешать.       — Спасибо за ужин, он был великолепен, — Льюис вернул на лицо улыбку, всеми силами заставив себя прогнать грустные мысли и вновь радоваться моменту.       Он отложил приборы, поднялся из-за стола и хотел было начать убирать посуду, но Нико остановил его:       — Не надо, я сам.       Он забрал из рук Льюиса пару тарелок, которые тот уже успел собрать.       — Как знаешь, — пожал плечами Хэмилтон. — Раз ты у нас сегодня хозяюшка...       Он едва успел увернуться от полетевших в него скомканных салфеток. Решив не злить действующего чемпиона мира, а ныне еще и действующего шеф-повара его собственной кухни, Льюис вышел на балкон. Там было ощутимо прохладнее, чем в комнате. С моря дул свежий вечерний бриз, небо к ночи все плотнее затягивало тучами. С высоты этажа открывался по истине потрясающий вид на порт и бухту. И, хотя погода становилась довольно пасмурной, Льюис не мог в который раз не восхититься этой красотой и даже достал из кармана джинс телефон, чтобы сделать пару фото. Он давно и всей душой любил Монако — эту маленькую страну у подножия гор с сияющим блеском днем и огнями в ночи Монте-Карло, с бульваром Принцессы Грейс и этим домом почти у самой кромки воды пляжа Ларвотто. Все это вместе составляло для Льюиса его маленький мир, обособленную вселенную. И, хотя далеко внизу под его окнами всегда кипела жизнь, каждый раз, возвращаясь домой, он снова и снова чувствовал будто, наконец, оказался вдали от всего мира, защищенный, словно крепостью, стенами своей квартиры.       Льюис облокотился на парапет балкона. Его взгляд не был сосредоточен ни на чем конкретном, а вот мысли так и крутились вокруг одного-единственного объекта. Льюис хотел и одновременно не мог злиться, думал высказать Нико что-нибудь по поводу не сдержанных обещаний, но не знал, как именно, да и имел ли на это право. Наверное, прав он таких не имел, да и вообще не мог подумать о каких-либо претензиях в сторону этого человека. Слишком нестандартная была ситуация, в которой они оказались. Слишком хотелось разобраться в себе, чтобы понять, как жить дальше, и одновременно совершенно не хотелось ничего понимать.       Льюис вздрогнул, когда ему на талию легла рука, приобнимая, так что он даже чуть не выронил телефон, который все еще сжимал в ладонях. Реакция Нико до сих пор оставалась превосходной — другой рукой он сжал пальцы Льюиса, удерживая и руку, и телефон, и его самого.       — Прости, не хотел напугать, — почти шепотом произнес Нико, дыханием касаясь чувствительной кожи за ухом Льюиса, точно там, где была набита татуировка "сорок четыре".       Льюис ничего не ответил. Он всем телом ощущал присутствие Нико, который прижимал его все ближе к себе, одна рука которого плавно переместилась сбоку на живот и ниже... Второй рукой он продолжал сжимать запястья Льюиса, так что тот почти не мог пошевелиться, а только ощущал горячее дыхание Росберга, который вновь заговорил, и на таком слишком близком расстоянии голос его звучал неестественно низко:       — Я два дня сходил с ума. Смотрел на ваши с Валттери великолепные взаимодействия и мечтал убить, — он коснулся пальцами одной руки обнаженного участка тела Льюиса точно там, где заканчивалась футболка и начинался пояс джинс. Всего пара сантиметров, но Льюис почувствовал, как теряет землю под ногами. Определенно, что-то странное происходило с его телом, если от одного только звука голоса да пары прикосновений его ноги уже не желали слушаться. — Только не знал, кого больше, тебя или Боттаса? Ты ведь специально хотел меня позлить? Признайся, я и так знаю, что не может быть у тебя с ним никаких прекрасных отношений.       Льюис всеми силами пытался избавиться от настигнувшего его разум наваждения. Собравшись с мыслями, он заговорил, тщательно контролируя, чтобы голос звучал как можно увереннее:       — Думаешь, у меня не может быть лучшего напарника, чем ты?       Нико хмыкнул, очевидно, нисколько не согласившись с Льюисом:       — А разве может? — он сделал еще шаг, хотя мгновение назад казалось, что ближе быть уже просто невозможно.       Теперь Льюис ощущал его буквально везде. Не смотря на совсем маленькую разницу в росте, сейчас, однако, эта пара сантиметров давала Нико значительное преимущество. Льюис просто терялся в обилии ощущений, которые щедро дарили ему руки бывшего напарника.       — Валттери не так уж безнадежен, как ты можешь думать о нем, — ответил Льюис первое, что пришло ему в голову.       Он уже плохо соображал, да и совершенно не хотел напрягаться. Он был одновременно доволен, что смог произвести на Нико желаемый эффект своими выходками, а теперь еще и настроился в полной мере прочувствовать другой эффект — тот, который возникал между ними двумя, как самая мощная химическая реакция. Льюис чуть приподнял голову, и она сразу удобно легла на плечо Нико. Закрыв глаза, Хэмилтон тут же почувствовал легкие прикосновения к шее. Поцелуи заставляли кожу пылать, но стоило лишь губам отстраниться, как прохладный ветерок остужал, на контрасте даря заоблачно приятные ощущения.       — Не боишься, что нас опять могут увидеть? — выдохнул Льюис почти в губы Нико, когда тот плавно переместился поцелуями от его шеи к щеке. — В таком случае Вивиан точно сможет усмотреть в этом что-нибудь предосудительное.       — Слишком высокий этаж, как можно здесь что-то разглядеть, — ответил Нико, но руки его при этом замерли, оставив попытки проникнуть под футболку Льюиса.       — Ты даже не представляешь, насколько изобретательными могут быть папарацци...       Льюис едва успел договорить, когда почувствовал, что руки Росберга, до этого державшие его в объятиях, словно бы испарились. На место приятному теплу пришло странное опустошение. Он резко обернулся, только чтобы посмотреть в до боли знакомые голубые глаза.       Нико сделал шаг назад:       — Ты прав, не стоит рисковать.       Он отступил еще на шаг. Льюис непонимающе смотрел на него, попросту не веря, что Нико может так просто уйти. На место еще несколько мгновений назад разгоравшейся внутри страсти вернулась холодная и расчетливая жажда уязвить, обидеть. И Нико, должно быть, заметил эту перемену в настроении Хэмилтона, потому что, усмехнувшись вдруг спросил:       — Скажи честно, ты ведь ревнуешь?       Льюис сделал шаг в его сторону и замер, пораженный таким странным вопросом.       — Что? — он тупо уставился на Нико. — Что ты имеешь ввиду?       — Все эти твои разговоры о Вивиан, попытки вывести меня из себя дружбой с Валттери, доказать, что он лучше или, по крайней мере, не хуже меня. Ты же просто хочешь заставить меня ревновать также, как ревнуешь сам?       Видя растерянность на лице Льюиса, Нико победно улыбнулся. Он вообще выглядел на удивление расслабленно в отличии от своего собеседника, который бы уже давно покраснел, не будь он столь смуглым от природы. В любом случае, Росберг был уверен, что своим предположением попал точно в цель.       Но Льюис не был бы самим собой, если бы так легко сдался и признал поражение. Едва почувствовав свою уязвимость, он уже не мог остановиться, пока не ущемит в споре своего оппонента.       — Ревность? Нет, ты не прав, — сделав пару шагов, он опять оказался довольно близко к Нико. — Я могу объяснить, в чем Валттери действительно лучше тебя.       — И в чем же? — Нико не шевелился, и теперь смотрел на Льюиса предельно серьезно. На его лице больше не было и тени улыбки.       Выдержав театральную паузу, Хэмилтон продолжил:       — Как минимум в том, что никогда меня не обманывал, — припечатал он.       Нико моргнул пару раз, отвел глаза, затем снова посмотрел на Льюиса, который в свою очередь замер и внимательно следил за сменой эмоций на лице напротив. Он ждал ответа, хоть какой-то реакции, попытки защититься от подобных нападок, но Нико оставался молчалив. Лишь его глаза выражали абсолютное непонимание происходящего. Льюису даже ненадолго стало его жаль, но собственная обида и задетая гордость не позволяли перевести все это в шутку и хотя бы попытаться спасти их очередной совместный вечер, уже сейчас грозивший превратиться в очередной провал.       — Думаю, твоя проблема в том, чтобы сдерживать обещания, связанные с Италией, — Льюис снизошел до объяснений, но Росбергу это мало помогло.       — О чем ты, черт возьми, говоришь?! — немного повысив голос, выругался тот.       — О том, что ты не приехал в Монцу, хотя обещал! — Льюис неосознанно тоже перешел на повышенные тона. — А еще о том, что было 15 лет назад! Помнишь, наши итальянские каникулы, когда мы еще гонялись в картинге? Ну?!       Льюис уставился Нико в глаза, не мигая. Он ждал и был уверен, что Нико кивнет, но тот лишь в очередной раз опустил глаза, что вывело Льюиса из себя еще больше.       — Не делай вид, что не помнишь! Тогда мы вдвоём уехали ото всех и ночевали в отеле на окраине Милана!       — Я помню тот день, — почти спокойно ответил Нико и повел плечами. — Но я не помню, чтобы давал тебе обещания. Разве что какие-то мало значимые разговоры... Да и потом, мы тогда впервые в жизни напились. У меня в самом деле мало что осталось в памяти от той поездки, извини.       Если бы Льюис мог убивать взглядом, то, наверное, Росберга на этой планете уже бы не существовало. С такой неприязнью на него смотрел Хэмилтон. В нем словно бы боролись два желания: первое — принять и поверить словам Нико, что тот на самом деле ничего не помнил, и второе — выгнать вон этого обманщика, манипулятора, который всегда только и делал, что пытался из любой ситуации извлечь выгоду лишь для самого себя.       — Уходи, — бросил Льюис, не в силах бороться с собой.       Он отвернулся и вновь подошел к парапету, ясно давая понять, что разговор окончен.       — Льюис... — услышал он за спиной почти просящий голос Нико.       — Я не хочу тебя видеть, — отрезал Хэмилтон тем своим тоном, после которого, и Нико это прекрасно знал, никакой разговор продолжаться не может.       Несколько секунд позади не раздавалось ни звука. Льюис был уверен, он чувствовал, что Нико смотрит на него, но заговорить тот больше не пытался. Ни объяснений, ни извинений, а в принципе, чего Льюис вообще ожидал? И когда за спиной раздались шорохи, и от соприкосновения с подоконником звякнула связка ключей, а затем хлопнула балконная дверца, Льюис даже не шелохнулся. Он все так же стоял, глядя вдаль на пасмурное небо и грозовые тучи на горизонте, чувствуя ветер, холодивший тело и трепавший волосы. Он знал, что Нико ушел, оставив ключи от квартиры лежать темным пятном на светлой поверхности подоконника. Они вдвоем всегда прекрасно понимали друг друга, так что Хэмилтон не мог бы представить себе сейчас иное развитие событий.       Он горько улыбнулся теперь уже лишь только самому себе, повернулся, бросив быстрый взгляд за спину, словно все же надеясь увидеть там кого-то, но наткнулся лишь на ключи. Действительно, те самые ключи, которые Нико хранил даже тогда, когда они и вовсе не общались. А теперь...       Льюис не хотел думать, а что же теперь. Он вообще ничего не хотел. Резко стало не нужно ни манящих огней Монте-Карло, ни квартиры на таком высоком этаже, ни моря под окнами, ни всего мира у его ног. Впервые в жизни Льюис почти ненавидел Монако. А еще рыбу. И рыбную пасту, в особенности.