Всегда рядом

      It’s like we’re stressing out       To find some peace of mind       It’s the story of our time.       Will you stay with me       Or chase another dream       In this Heartbreak Century?       We ain’t perfect, I know it too       But if I’d go now       I’d look for another you...*

             Наверное, в атмосфере Лондона преобладало какое-то особое вещество, способное приводить людей в неестественные для них самих шаблоны поведения, заставлять испытывать странного рода эмоции, сводить вместе старых врагов и ломать стройные, устоявшиеся годами, казалось бы, прочные взаимоотношения. В ином случае Нико просто не мог понять, почему уже в который раз за последние полгода он, прилетев в Лондон, на первый взгляд, исключительно по делам, попадал в ситуацию, в которой оказывался наедине с Льюисом, стараясь прийти хоть к какому-нибудь пониманию его собственной модели поведения и мотивов действий самого Льюиса. В такие моменты Нико, по натуре своей всегда бывший достаточно прагматичным истинным немцем, вдруг начинал задумываться о том, а не судьба ли это, или какая-нибудь карма, сводит их между собой раз за разом в городе на берегу Темзы.       Это был и без того слишком насыщенный день, чтобы назначать на вечер еще какую-нибудь встречу, но вариантов у Нико было не много. Посетив конференцию в Оксфорде, уже ночью он должен был вылететь в Германию, где вечером следующего дня были намечены очередные мероприятия. Нико мог бы мечтать убить кого-то, кто составлял его график, если бы этим человеком не являлся он сам. Никто не заставлял его назначать встречи в разных частях Европы в столь сжатые сроки. Никто не заставлял скакать по разным странам, стараясь успеть везде и сразу. Никто, лишь он сам выстраивал свои поездки таким образом, чтобы как можно сильнее уставать. Чтобы не оставалось ни сил, ни возможности о чем-либо думать. Дома с этой задачей помогали справиться многочисленные дела семьи, а в поездках только лишь физическая усталость могла не дать мыслям в воспаленном мозгу уйти куда-нибудь не в то русло.       На этот раз они встречались не в отеле. Нико даже в удивлении поднял бровь, когда ввел в навигатор взятого тем же вечером напрокат авто адрес, присланный Льюисом. Тем не менее уточнять у Хэмилтона он ничего не стал, а вместо этого завел мотор и, не теряя времени, двинулся в направлении, указанном системой навигации.       На город опускались сумерки. Улицы постепенно окутывал приятный полумрак, щедро разбавленный искусственным освещением. Однако, Нико не привлекали красоты лондонской архитектуры, виденные до этого уже множество раз. Не обращая внимания ни на что вокруг, он по Тауэрскому мосту пересек Темзу, затем через Тауэр-Хилл выехал на Биворд-стрит и уже дальше свернул в небольшой проулок. Навигатор пикнул, оповещая о прибытии в конечную точку следования. Осмотревшись, Нико припарковался у входа в жилое здание и вышел из машины.       Это была одна из резиденций на северном берегу Темзы, коих в последние годы строилось всё больше. Нико не раздумывая поднялся по высокой лестнице и вошел в стеклянные двери. Видимо, консьерж был предупрежден о его приходе, потому как ничего не сказал, а лишь молча окинул гостя равнодушным взглядом и едва заметно кивнул. Стараясь не задумываться лишний раз о природе их с Льюисом встречи и ее последствиях, Росберг поднялся в лифте на шестой этаж, прошел по просторному холлу и, без труда отыскав нужную дверь, позвонил. Замерев в ожидании, пока ему откроют, он все-таки не смог не подумать о том, как глупо себя чувствует, притащившись непонятно куда и неизвестно зачем через весь чертов Лондон, когда лучшим из того, что мог сделать, было бы отправиться прямиком в аэропорт, по пути, вероятно, заехав куда-то поужинать. А вместо этого он стоял под дверью какой-то квартиры, чувствуя себя словно скрывавшийся от любых посторонних глаз Ромео. Проблема состояла только в том, что за дверью его ждала вовсе не Джульетта. Да и не к месту были все эти сантименты.       Дверь открылась внезапно.       — Привет, проходи, — бросил Льюис и исчез в одной из комнат, продолжив говорить уже оттуда, так что голос его теперь звучал немного приглушенно. — Извини, не думал, что ты так быстро. Я сам только приехал.       — Я и сам не думал... — пробормотал Нико, проходя и осматриваясь.       — Подожди там, — Льюис высунулся в прихожую и кивнул в сторону двери прямо напротив входной.       Нико послушно прошел туда. Это оказалась гостиная, довольно просторная, что в общем-то не было странно для апартаментов такого рода. Правда, на скромный взгляд Нико было что-то отталкивающее в обстановке этой комнаты, нечто чуждое для него. Никогда прежде Нико не задумывался о том, насколько комфортно чувствовал себя дома у Льюиса в Монако. Там все казалось каким-то само собой разумеющимся — вот Хэмилтон, такой, каким он был всегда. А вот — его квартира, где всегда было много пространства, света и воздуха. Там дышалось свободно, как и в обществе обладателя того жилья, отделанного полностью по желанию и в соответствии предпочтениям к стилю Льюиса. Здесь же все было совсем иначе. И Нико бы не обратил внимание на такую деталь, как интерьер, будь это место просто одним из съемных на несколько дней апартаментов. Но здесь он точно чувствовал, что квартира постоянно обитаема, при том одним и тем же человеком. Какие-то мелочи, разложенные на полочках вдоль стен, книги, сувениры, документы за стеклом в прозрачных папках. Нико хватило и беглого взгляда, чтобы окончательно отмести мысль о том, что здесь нет постоянного хозяина. Он обошел стоящий в центре просторной гостиной темно-фиолетовый диван, снова поймав мысль о том, что цветовая гамма не слишком соответствует вкусам Льюиса, и прошел мимо зажжённого торшера, который в общем-то и составлял единственный источник света в комнате, прямо к двустворчатым прозрачным дверям, расположенным точно напротив входа в гостиную. От прикосновения к маленькой кнопочке двери разъехались, пропуская Нико на балкон.       Это место напоминало скорее открытую веранду. Кроме прозрачного бортика, который начинался примерно через три метра, там ничего не было. Открытое всем осенним ветрам пространство заставило Нико поежиться и пожалеть, что он успел снять пиджак в прихожей, оставшись лишь в одной рубашке. Сделав пару шагов, он оказался возле ограждения. Перед ним простиралась Темза, по которой еще скользили вечерние прогулочные катера. Чуть дальше сиял огнями Тауэрский мост. По дорогам спешили сотни машин, шум которых доносился и досюда. На противоположном берегу реки светились окна жилых домов. Раньше Нико нравился Лондон, но сейчас отчего-то он чувствовал себя совсем странно и потерянно, стоя в одиночестве на этом холодном балконе. Поежившись, он поспешил вернуться назад, в показавшуюся теперь вдруг неожиданно уютной гостиную.       — Прости, что заставил ждать.       Льюис появился внезапно. Нико как раз рассматривал коллекцию DVD, обнаружившуюся в шкафу за прозрачным стеклом прямо рядом с занимающей добрую половину стены плазмой. Он обернулся, окинув взглядом знакомую фигуру. Льюис как-то нерешительно прошел по комнате, словно не зная, куда себя деть.       — Чья это квартира? — вопрос вырвался сам собой, так что Нико даже не успел сообразить, зачем именно спрашивает.       — Брата, — Льюис чуть заметно повел плечами. — Он уехал на несколько дней, и я подумал, что здесь будет удобнее... Встретиться... Поговорить.       Он замолчал. Не глядя на Нико, прошел мимо него и опустился на самый край дивана. Нико повторил его путь и тоже присел рядом. Сделав вид, что на минуту увлекся изучением обложки местного автомобильного журнала, лежавшего на столике у дивана, он одновременно обдумывал мысль, а знает ли Николас, каких гостей его брат принимает в его доме и в его отсутствии.       — Кхм... — Льюис прочистил горло, тем самым привлекая внимание гостя. — Ты, кажется, хотел что-то сказать. Еще там, в Японии.       Нико чуть повернул голову в сторону собеседника. Тот не смотрел на него, а сидел, опустив глаза на свои сцепленные в замок пальцы. Нико стало не по себе. Где-то внутри царапнуло ощущение, что сложившаяся ситуация мучает Хэмилтона, а заодно и его самого. У кого-то из них двоих уже давно должно было хватить мужества всё это прекратить, но ни один не решался озвучить до боли обидные слова, что, вероятно, их попытка снова стать друг другу кем-то ближе, чем бывшие напарники, с треском провалилась. Что максимум, на который они могут рассчитывать, — это старые знакомые, которые при встрече не отворачиваются, а с дежурно-радостным выражением лица протягивают для приветствия руку.       Нико нахмурился, стараясь справиться с накатившей щемящей тоской. Наверное, из них двоих он объективно был морально сильнее. Наверное, это он должен был положить всему конец прямо здесь и сейчас. Но вместо этого сказал совсем другое:       — Я скучаю по прошлому, — выдохнул он. — Не именно по времени, когда ездил за Мерседес или за Вильямс, а вообще по тем ощущением, что дарили мне гонки. Тогда я все время рвался вперед, хотел достичь каких-то целей, но не понимал, как на самом деле был счастлив. Теперь же я достиг всего, но абсолютно ничего не чувствую.       Нико замолчал. Он не мог точно сказать, почему заговорил об этом — о той удушающей пустоте, которая с каждым прожитым днём становилась только сильнее, словно бы разрастаясь в груди, грозя поглотить самое сердце. Нико не сразу заметил это ощущение, а когда распознал, было уже тяжело с ним бороться. Мало что могло помочь хоть ненадолго отвлечься от прожигающей дыру в районе сердца печали. Разве что поездки на высокой скорости по опасному горному серпантину французских Альп на границе Монако, да еще присутствие рядом Льюиса. Когда тот появлялся в его жизни, сразу становилось ощутимо легче. Поначалу Нико списывал это на годами выработанную привычку видеть рядом партнера по команде, но вскоре понял, что дело было не со всем так. Льюис заставлял его чувствовать, сам того не зная, заставлял испытывать истинные, живые эмоции — будь то ненависть, тревога или желание защитить, Нико уже не пытался хоть как-то их идентифицировать. Просто знал: когда Льюиса долго не было рядом, он начинал медленно самоуничтожаться.       Нико хотел этих чувств и их страшился, берёг и в то же время мечтал вырвать из себя, словно растущий и не дающий жить полной жизнью нарыв. И сейчас, глядя на Льюиса, такого поразительно спокойного и словно бы отстраненного от их общих, как казалось Нико, проблем, он чувствовал, что в нем самом начинает закипать неконтролируемая, помноженная на обиду и непонимание ярость.       — Зачем ты ушел? — тем временем подал голос Льюис. — Мне не хватает тебя, твоей поддержки. Мне до сих пор кажется, что вот сейчас я приду в боксы, а там не Вальттери, а ты. Но всякий раз вместо привычного человеческого тепла натыкаюсь лишь на холодную равнодушную стену.       — Тепла? Ты серьезно — тепла? О чем ты говоришь вообще, — бросил в ответ Нико и встал, не в силах больше оставаться на месте. Бушующие внутри эмоции заставляли его двигаться, гнали куда-то, но уйти дальше гостиной он не мог, а потому лишь подошел к большому панорамному окну, уставившись на вконец опостылевшую ему Темзу. — Ты всегда был таким, всегда думал о себе. Вокруг только говорили — о, этот бедный обделённый мальчик, у которого ничего нет, только талант от природы! А у меня были связи, деньги, но всё, чего я достиг, это только благодаря невероятному труду. Мне так не хватало поддержки, того самого человеческого тепла! Но я продолжал помогать тебе, сам при этом чувствуя себя пустым, как пробка.       В отражении в стекле Нико увидел, как Льюис тоже поднялся. Он сделал пару шагов, но остался стоять за его спиной, так что в неверной поверхности окна они могли видеть выражения лиц друг друга.       — А как же Вивиан? — спросил Хэмилтон, и в его тоне Нико почудились уже слышанные ранее ледяные нотки.       Отчего-то Льюис никак не мог совладать с собой, когда речь заходила о жене Росберга. Нико и раньше замечал, с какими эмоциями тот произносит ее имя, и если тогда не обращал на это особого внимания, то теперь с новой силой почувствовал нарастающее раздражение.       — А я потому и был с ней, что она меня поддерживала, — как можно спокойнее ответил Нико, продолжая смотреть сквозь стекло и одновременно ловя на себе взгляд Льюиса. — Я перед ней в неоплатном долгу. Лишь благодаря Вивиан я оказался там, где и должен был быть. На первом месте. Но ты, даже выиграв три титула, не смог порадоваться и одному моему. Ты всегда был и остаёшься эгоистом. Все эти твои козни в команде, раздувание слухов в прессе, ты так до сих пор и не смирился, что кто-то тебя обошел. Ты говоришь о том, что Вальттери — хороший напарник, почти твой друг. Но что ты скажешь, когда он начнет обгонять тебя? Не зря отец предупреждал меня, что на трассе не может быть друзей. Надо было еще тогда его слушать.       Нико разочарованно помотал головой, словно сам отказывался мириться со всеми сказанными только что словами.       — Да ты... Да как ты можешь! – воскликнул Льюис и дернулся вперед, оказавшись настолько близко, что теперь мог говорить чуть ли не в самое ухо Нико. В его голосе больше не было напускного безразличия. Теперь в нем звучало возмущение, помноженное на искреннее непонимание. — Это же твой отец все время только и бегал, вынюхивал, суетился, чтобы тебе достался лучший карт! Чтобы у его любимого сыночка ничего вдруг не поломалось! Ты только на том и выезжал! Вы оба одинаковые, только и способны побеждать на ошибках других! Два недочемпиона...       Договорить Льюис не успел.              Нико и сам не понял, в какой именно момент резко обернулся, и как так получилось, что его рука рванулась вверх. Пальцы сами собой сжались, и он словно со стороны увидел, как его кулак встречается с лицом стоящего непозволительно близко Хэмилтона.       Льюис пошатнулся, словно не веря в то, что произошло, интуитивно схватился за челюсть, а когда отнял от лица руку, на ней была кровь.       — Ах ты сука... — не помня себя, прошипел он и бросился на Нико.       Тот стоял, всё еще ошарашенный случившемся. Обида, упрёки, непонимание душили его, но ведь не до такой степени, чтобы ударить? Нико просто не мог поверить, что сделал это. Он все еще тупо пялился на свою руку, костяшки пальцев которой уже начали ощутимо ныть, когда Льюис кинулся на него, явно стремясь отомстить. Росберг не шелохнулся. Он словно в замедленной съемке видел движения Льюиса, его обезумевший взгляд, взмах руки, сжатой в кулак с такой силой, что привычно темная кожа стала вдруг неестественно бледной. Нико знал — еще мгновение, и он ударит, но... Удара не последовало. Кулак замер в миллиметре от лица Нико. А тот продолжал смотреть на Льюиса, с каким-то мало адекватным удовлетворением наслаждаясь его нерешительностью.       — Ну же, давай, ударь, — он растянул губы в кривой усмешке. — Ты же чемпион, так давай, докажи, что всё можешь.       Льюис дернулся, словно слова Росберга попали точно в цель и на какой-то момент оглушили его. Он опустил руку, продолжая при этом сжимать пальцы, не в силах даже расслабиться. Второй рукой он рефлекторно стёр вновь выступившую в уголке рта кровь.       — Что же ты? Так и сдашься? — никак не унимался Нико. — Я же вижу, что тебя бесит. Прошлый год никак не отпустит. Тебе надо меня победить. Так давай, вот он — твой шанс! Другого, возможно, не будет.       — Я не могу, — едва слышно проговорил Льюис.       Он хотел и не мог отвести взгляд от Нико, следя за ним, словно завороженный. А тот вдруг принялся расстегивать рубашку, медленно перемещаясь от пуговицы к пуговице по груди и вниз. Льюис опомнился, когда в ход уже пошли застежки на манжетах.       — Что ты делаешь? — ошарашенно спросил он, окончательно теряя смысл происходящего.       Нико привычно поднял бровь и, как само собой разумеющееся, ответил:       — Если ты не можешь меня ударить, — он стянул с себя рубашку, одним прицельным движением отправил ее на диван и развел руки в приглашающем жесте. — То можешь сделать со мной что угодно другое. Есть много способов одержать верх над кем-то. И что-то мне подсказывает, ты понимаешь, о чем я.       Нико замолчал на секунду, ожидая хоть какой-то реакции, но ее не последовало. Льюис продолжал ошарашенно сверлить его взглядом, но так ничего не сказал, даже не двинулся.       — Может быть, мне наклониться? Или лечь? — продолжил Нико свое импровизированное представление. — Как тебе будет удобнее?       Льюис словно отмер. Тряхнув головой, он отвернулся, не желая ни видеть, ни уж тем более участвовать в этом фарсе.       — Прекрати, прошу тебя, — почти на грани слышимости произнес он и, не в силах больше стоять на ногах, сделал пару шагов и присел на край дивана.       Он опустил голову, закрыв глаза ладонями, и больше не смотрел на Нико. Ему было больно. Не столько физически, сколько морально. По сути не сделав ничего, он чувствовал себя полностью уничтоженным. Словно сквозь туман он слышал шаги Нико, шорох вновь застегиваемой рубашки, а потом почти над ним раздался знакомый и одновременно какой-то чужой голос:       — Ты сам не знаешь, чего хочешь. И никогда не знал. Чемпион... — словно оскорбление, слетело с уст Нико так много значащее для Льюиса слово. — Я дал тебе возможность выбирать, но даже тут ты ничего не сделал.       Вновь послышались шаги, и Льюис был уверен, что следом до него донесется звук хлопнувшей входной двери, но ошибся. Вместо этого шаги стихли где-то в районе ванной, оттуда послышался звук льющейся воды, а уже через минуту Нико вновь вошел в гостиную. Он сел рядом с Льюисом и тронул того за руку в негласной просьбе повернуться. Хэмилтон неохотно убрал от лица ладони, и тут же с удивлением почувствовал прикосновение прохладной ткани полотенца к месту удара.       — Подержи немного, — Нико передал ему чуть влажный сверток и, помолчав немного, добавил, — Мне жаль, что так получилось. Извини.       Льюис в ответ лишь невразумительно буркнул. Говорить больше совсем не хотелось. Да и челюсть, хоть и не особенно болела, однако, доставляла заметный дискомфорт. Они посидели с минуту в молчании, после чего Росберг поднялся, картинным жестом посмотрел на часы и, словно продолжал участие в каком-то низкопробном фильме, произнес:       — Самолет скоро. Мне пора.       Он сделал шаг к двери, но замер и добавил:       — Скорее в Монако пойдет снег, чем между нами что-то прояснится.       Льюис вздрогнул от этих слов не менее, чем совсем недавно от удара, но Нико этого уже не видел. Быстро накинув пиджак, он покинул квартиру. А Льюис словно впал в беспамятство. Он лег на диван, постаравшись устроиться хоть сколько-нибудь удобно, и потом еще долго лежал, в полумраке комнаты бездумно глядя сквозь широкое окно на едва различимые отсюда очертания противоположного берега Темзы. Полотенце уже давно нагрелось и перестало приносить желаемый эффект обезболивания, но он так и не выпустил его из рук. Льюис не заметил, как уснул.       На следующий день Хэмилтон проснулся абсолютно разбитым. Позвонив своей подруге, а по совместительству стилисту, и наврав с три короба о том, что якобы неудачно упал с дивана лицом на пол, он выслушал наставления, как за оставшиеся до Гран-При дни привести свой вид в порядок. А еще через день он улетел в Штаты. Впереди его ждала гонка в Остине, уже вполне осязаемо маячил перед глазами четвертый чемпионский титул, и Льюис верил: получи он его, и сразу станет намного легче.       Однако, не смотря на блестящее выступление гонщика Мерседес на Гран-При США, Себастьян не собирался без борьбы отдавать титул. На этот раз, впервые за долгое время, Феррари Феттеля оказалась второй, почти преследуя финишировавшего первым Льюиса. Судьба чемпионского звания опять не была решена, но отрыв по очкам все больше склонял чашу весов в сторону британца. А тот ждал. На этот раз Мексики. Интуиция подсказывала, что уж там все точно должно решиться. Оставалось совсем немного до момента, когда, наконец, груз поражения прошлого года окончательно спадет, и после этого, кто знает? Возможно, он сможет взглянуть на Нико и на все долгие годы их противостояния под другим углом. Если тот был действительно прав, и Льюису лишь нужно было только отыграться, взять реванш, то всё между ними еще сможет наладиться.       Но был ли прав Нико?