House Of Wretched

      Дни тянулись одинаково.       Тем не менее, у Лизы было необычайно хорошее настроение, когда она, спустя две недели, проведенные в болезни, вышла из дома. Даже поход за продуктами казался довольно увлекательной прогулкой — начало ее простуды пришлось как раз на конец зимы, когда снег все еще лежал на земле непробиваемым слоем, а теперь над головой пели птицы, жужжали первые пчелы и проплывали белые, чистые облака.       Продавщица бакалейного прилавка приветливо улыбнулась старой знакомой и, выслушав все пожелания той, отошла в кладовку, чтобы принести необходимые продукты.       — Намечается грандиозный ужин? — в ответ на вопрос Элизабет бодро кивнула.       Несколько лет назад она и подумать не могла о том, что смело сможет воспитывать и не своих детей; что вообще кого-то сможет нормально воспитать, после всего, что с ней произошло. Женщиной она была нервной, всю свою жизнь тащившей на себе груз ответственности и боявшейся еще пары килограммов. Да и усталость не давала покоя; как ни как, Миллер (к слову, сменившая за всю жизнь целых три фамилии), говоря по-честности, являлась полноправной хозяйкой в своем доме, а оттого было только лишь больше вещей, за которыми требовалось следить. Но Лиза охотно стирала пальцы об новенький пылесос, перемывала посуду дважды и готовила родным самый вкусный ужин — это было куда лучше, чем драить полы в заплеванных коридорах случайных подъездов.       «Не напрягайся так, — говорил ей большой, широкоплечий, теплый и понимающий муж, чья щетина всегда приятно кололась. Но Элли все равно работала, пусть даже и не получала денег за это — ведь Джереми, человек, с которым она прожила целых десять лет, дал ей слишком много. — В конце концов, я тоже могу помочь, только попроси. Или, на худой конец, Мэйбл. Она понимающая.»       Да, их двенадцатилетняя девочка действительно была самой понимающей; настолько, что, будучи еще совсем маленьким ребенком, приняла новую мачеху, как родную. У четы Миллеров были деньги, был двухэтажный дом, где комнат хватало каждому, даже их недавно заведенной собаке, но ни один доллар не мог вскружить голову родной дочери Элизабет. Последняя чувствовала, что — впервые в своей жизни! — справилась с воспитанием нового в мире человека.       — Ох, еще какой, — посмеялась Лиза, складывая продукты в пакет морщинистыми руками. Ее года, не останавливаясь, бежали вперед, она старела и боялась, что ее малышке просто не хватит времени как следует сблизиться с матерью. — А знаете, что?.. Приходите. Я думаю, у нас найдется лишнее место, мы ведь с Вами не чужие, миссис Поло.       — Спасибо, конечно, — старушка порозовела и движением пальца завела седую кудряшку за ухо. — Но сегодня я ухожу на курсы. Возможно, пришлю Мэй свитер ручной вязки на следующей неделе. Да и неужто останутся свободные стулья?       Темноволосая отчего-то опустила глаза и слегка помрачнела, поджимая губы, обведенные яркой помадой. Она всегда делала так, когда расстраивалась.       В тот день она застала Лоуренса лежащим на полу, в луже собственной мочи и блевотины. Он часто моргал, несуразно бормотал что-то, едва не захлебываясь, но Элли совершенно ничего не слышала; вокруг играла громкая музыка, а может, это просто звенело у нее в ушах от потрясения. Мимо проходили незнакомцы — пьяные девушки, парни, смеясь или напевая новый альбом какой-то попсовой группы, и никто, совершенно никто не замечал ее несчастного сына, человека, которому только недавно исполнилось целых тридцать лет и который перетянул руку у основания жгутом намертво, готовя шприц со странным содержимым, чтобы уплыть подальше — и от собственных проблем, связанных с неспособностью устроиться на работу, оплатить новую, подаренную приемным отцом, квартиру, бросить пить, завязать с кокаином, и от матери, которая тогда чудом успела доставить его в больницу.       — Останутся. Ларри не придет. К сожалению, — и вновь улыбнулась, а в глазах заплясали огоньки. — Так что Вы заглядывайте, если что. Будем ждать.

***

      Ее прибежище в этом беспокойном мире излучало тепло, чувствовавшееся еще за несколько метров от порога; Лиза подошла к светлым стенам, вдохнула — пахло тюльпанами, только начинающими распускаться. В клумбе под окнами копошились муравьи, прямо перед носом, заставив вздрогнуть, пролетел упитанный яркий шмель.       Природа вновь зарождалась, оживляя и людей вокруг себя.       — Мам! — входная дверь распахнулась, и Мэйбл, не обращая внимания на спутанные после сна волосы, надевшая просто огромные для нее отцовские ботинки, из-за чего спотыкалась через каждый шаг, выбежала навстречу женщине, цепляясь за ее пальто, вырывая из рук сумку, чтобы помочь донести. — Ну ты и рано... Доброе утро!       — Куда без шапки? — гиперактивный ребенок моментально был загнан в дом. Элизабет наклонилась, чтобы снять свои желтые туфли, которые невероятно натирали ноги.       — Там уже тепло-о, — протянула восьмилетка огорченно; Мэй оттащила вещи в гостиную, оставив их на диване, рядом с главой семьи.       — Я послушаю, как ты заговоришь, когда вновь простудишься! — прикрикнула ей вслед Элли, замечая что-то на обоях. Они стерлись уже давно, но теперь, именно в этом месте, стена дала трещину.       — Пора остановиться.       — Не пора, — Ларс грубо отдернул сжатую в «клешне» отца руку. Джереми нахмурил брови. — Что вы вообще от меня хотите?       — Того, чтобы ты перестал валять дурака, молодой человек, — оба смотрели друг на друга, словно хищные собаки, готовые кинуться в драку в любую минуту. — Сейф пуст. Слава богу, что документы остались! Пароль знаем лишь мы, отвечай, куда ты вложил такую большую сумму!       — Я не... Аргх!.. Всрались мне твои деньги! — художник врал. Он, вообще-то, довольно часто стал врать им всем в последнее время — и Джеру, который принял его, как родного, одел, обул, дал шанс устроить свою жизнь лучше, а не пытаться тянуть одному слабую мать; и Лизе, сидевшей сейчас на лестнице возле трехлетней дочери; та никак не могла успокоиться, потому что родные, которых она (даже раздражительного сводного брата) очень любила, никак не могли успокоиться и решить свой конфликт.       — Неужели? Тогда кто их взял?! — с парнем разговаривали, словно с малым ребенком. Тому это явно по вкусу не пришлось.       — Откуда мне знать? Спроси у них! — Элизабет почувствовала, как кольнуло сердце, когда парень указал прямо на Мэй в ее руках. Неужели это она — Лиза — не научила его хотя бы уважительно относиться к семье?.. — Мелкая жрет за троих, а ты будто выжидаешь момента, чтобы обвинить меня! С-с-собака, — Джонсон (все еще Джонсон.) загнанно оглянулся, но никто из присутствующих в комнате — даже ошарашенная мать — не верил ни его покрасневшим глазам, ни бледности, ни ужасной координации движений, вызванной странной слабостью. — Ну, давай, придуши меня прямо здесь, ты же та-ак хочешь этого!       — Ларри, — тихо зовет Элли, гладя ревущую дочь по макушке, — хватит.       — Иди нахуй! — неудивительно, что ее, всего лишь маленькую и слабую домохозяйку не хочет слушать никто; но Лиз совсем не злится на сына — кто она вообще такая для этого? Ларри пережил слишком много, с годами у него появлялось все больше проблем, которые, в итоге, вылились в кражи, долги, целую кучу негласных проблем. И именно она, именно Лиза не смогла это предотвратить.       — Ублюдок! — Джереми хватает пасынка за воротник его новой рубашки, усеянной красными цветами, трясет, будто собираясь разорвать, а Лоуренс кусает его за запястье, изворачивается.       И, в конце концов, отлетает к стене.       Люди в помещении замирают, все погружается в тишину ровно до того момента, когда Ларс, поднимаясь, покачиваясь, наспех окидывая помутившимся взглядом свою семью, не покидает этот проклятый дом, где отныне ему точно не будут рады.       — Приятного аппетита, — Джер обедает за столом на кухне, и Лиза, проходя мимо него, ласково целует мужа в висок; тот довольно улыбается, в свою очередь, и прикрывает глаза. Поцелуи Элли — лучшие поцелуи. Он даже жалеет, что не является единственным, кто получал их.       В соседней комнате монотонно вещает новости телевизор. Женщина не помнит, когда смотрела его в последний раз — с появлением в их доме компьютера необходимость в «зомбоящике» отпала. Но Элизабет все равно проходит к нему, садится на диван, откидывая голову на мягкую спинку. Ноги покрылись мозолями еще вчера и неимоверно болят от надоедливых каблуков-гвоздиков. Но неудобные туфли действительно стоят того, чтобы их носили.       Особенно в том случае, когда их обладательнице пришлось потрудиться пару десятков лет в роли никому ненужной уборщицы, и привыкнуть к широким калошам.       Лиз лениво переключает каналы пультом, а к ней подсаживается Мэйбл; девочка прижимается к материнскому боку, прикрывает свои большие наивные глазки и пытается мурлыкать, как котенок, за что получает почесывание за оттопыренным ухом.       Перебирая волосы дочери, Элизабет Миллер думает о том, что, все-таки, о лучшей жизни она не могла и мечтать.       «Ларри, — женщина выдыхает и опускает глаза на экран телевизора, задумавшись. — Генри. Никому и ничему больше не нарушить мое спокойствие. Я это заслужила. Сама.»       И уже давно зажившие шрамы на ее запястьях лишь подтверждают это.       — ...к последним новостям: всплывают все более кровавые подробности о расправах колорадского маньяка.       — Что за чертовщина... — раздраженно шипит Лиза, делая тише равнодушный голос репортера с экрана. Благо, Мэй, кажется, не сильно заинтересована во всякого рода убийствах — она мирно сопит на плече родительницы.       — Двадцатидевятилетнего Салливана Фишера обвиняют в жестоком убийстве и расчленении еще как минимум двух лиц, не достигших возраста совершеннолетия, — женщина мгновенно встрепенулась, услышав знакомое имя. Ей даже не пришлось вспоминать — осознание пришло через секунду, а следом за ним нахлынул и самый настоящий шок. — Сообщается, что на телах и орудии убийства были найдены отпечатки пальцев подозреваемого. Сам преступник отказывается хоть как-то комментировать ситуацию, как и правоохранительные органы. Подробнее о расследовании событий того ужасного дня расскажет репортер центрального канала. Тебе слово, Майк...       — Ма-а-ам? — разочарованно тянет ребенок, когда Элизабет встает с дивана и в странной спешке оглядывает ближайшие тумбы в поисках телефона.       — Подожди секундочку, — параллельно с метаниями, Лиза наблюдает за телевизором; камеру переводят на вход в зал суда; двери открываются медленно, будто желая потомить собравшихся там людей, и несколько охранников вводят скованного наручниками парня.       Его голова опущена в безнадеге, лицо скрывают потрепавшийся со временем протез и отросшие волосы. Сал, тот самый скромный мальчик из Апартаментов Эддисона, бывший лучший друг ее сына и просто милейший ребенок, всегда приходящий одинокой женщине с непутевым подростком на помощь, сидит на скамье подсудимых, в окружении адвоката и охраны, пустым взглядом сверлит стенку впереди себя; за его спиной мать одной из жертв говорит в микрофон что-то невнятное о «прощении», боге и о всем том, о чем только может думать человек, потонувший в собственном горе. В зале нет ни Генри, ни кого-либо из близких парня — он совершенно один в кругу сущего безумства, всеобщего порицания, и растерянная Лиза никак не может понять, как же так произошло, что по вине Фишера из мира исчезли сразу несколько людей.       — Да? — она не замечает, как гудки в сотовом стихают, и им на смену приходит хрипловатый голос; Лоуренс явно устал, явно чем-то расстроен, и женщина не хочет обременять его лишними проблемами.       Но в этот момент она чувствует, что, все-таки, слишком любит своего сына. За то, что, хотя бы, не сбросил вызов, увидев знакомый номер, за то, что продолжает порой отсылать ей мелкие побрякушки на день рождения и цветы, которые вянут через пару дней, но в них, почерневших и мертвых, она узнает свои любимые, и что-то забытое, далекое теплится в груди.       — Здравствуй, — Элли стоит больших трудов не задохнуться. — Здравствуй, Ларри...       Оператор переводит камеру на осужденного, и на экране появляется лицо Салли, скрытое куском пластика. Его голубые глаза смотрят прямо на Лизу — ей так кажется, — а Джонсон слушает сбивчивые слова молча, но внимательно, хотя бы потому, что слишком долго не слышал голоса этой женщины.       Спокойствие наступает — уже окончательно — в тот момент, когда Джонсон, бросая трубку и — Элизабет знает — бросая свой пропахший перегаром дом, свои принципы не влезать, куда не просят, целую жизнь бросая позади, срывается. У него есть причины; раны заживают только на коже.       «Все будет хорошо,» — мысленно успокаивает себя Лиза.