I got summer on my mind

Минхёк мажет стертым в крошку грифелем карандаша, отчего бумага под его тяжёлой напряжённой рукой начинает недобро поскрипывать, а мольберт шататься. Он и сам, Минхек, не по-доброму, не как хотел бы, давит на свой набросок, словно тот можно таким образом убить — и окончательно губит, широкими кривыми штрихами заполняя половину прежде нарисованного. Он себя со стороны не видит, но представляет: сгорбленный, диковатый и даже обезумевший, грубый и какой-то до жалкого несчастный он пытается уничтожить то ли свой рисунок, прежде старательно выводимый теми же самыми руками, то ли себя самого за свое неумение и очередной, по его мнению, провал. С первым он справляется на ура, и результат работы последних сорока минут превращается в не имеющий ценности росчерк его неуклюжего авторства, со вторым же сделать ничего не выходит, и Минхёк, в конце концов, с громким всхлипом бросает карандаш и роняет раскрасневшееся лицо в потемневшие от мягкой штриховки ладони. Прежде чем начать рыдать, он крупно вздрагивает и прячется от всего вокруг внутри себя. Но это, увы, его никак не спасает, потому что от самого себя не убежишь, а ему, кажется, только этого и хочется. Кабинет погружается в мрачную тишину, резко отличающуюся от обычной рабочей, увлеченной и динамичной в своем незатейливом молчании — Хосок, стоящий за дверью, это слышит и оттого начинает волноваться. Причину беспокойства он находит не сразу, Минхёка закрывает мольберт, а его тяжёлые всхлипы — внутренняя пустота, что готова сожрать его всего и что начинает с голоса, которым Минхёк пользоваться не хочет и совершенно отказывается. Он продолжает судорожно и молчаливо раскачиваться на стуле даже тогда, когда Хосок подходит и садится перед ним на колени. Хосок тянет руки к его лицу и спрашивает, весьма наивно, что произошло, но тут же осекается, потому что понимает, что Минхёк объяснить просто не в состоянии. Проходит неловкая минута и меняется огромное ничего внутри все так же бьющегося в истерике Минхёка. Причина и гнева и разочарования, выливающихся во внезапную и непреодолимую ярость, для Минхёка более чем существенна и понятна, но растолковать кому-то это точно так же сложно, как стыдно, и чем отчётливее он это понимает, тем сильнее сжимается и боится что-либо вообще сказать. — Ну Мин, чего случилось-то? — расдосадованно бормочет Хосок, хмурясь от того, что положительно не понимает происходящего. — А? Всхлипы чуть стихают, а потом обрушиваются с удвоенной силой: — Я ничего не могу! И по кабинету снова разносятся горькие рыдания, на что Хосок растерянно притормаживает с уже заготовленными объятиями, так как окончательно перестает понимать, что нужно делать. Минхёк дрожит больше прежнего и лицо не показывает, размазывая по нему горячие слезы. Кричать на друга вовсе не хотелось, да и его непричастность к минхековой эмоциональной нестабильности по меньшей мере очевидна. Но как бы Минхёк не хотел впутывать в свои проблемы кого-то ещё, особенно Хосока, грубости избежать не выходит. В нем будто обосновался маленький гадкий шурупчик, он вдруг раз — и начинает закручиваться, затягивать все ниточки, а Минхёк как марионетка извивается, себе неподвластный, хоть и пытается отчаянно сопротивляться — и выплёскивает недовольство, куда придется. Так стыдно, неловко до безумия, но ещё того хуже от своей никчемности и неспособности себя собрать. Собирать не из чего. Что, по большому счету, скрывается за этим «не могу»? Для Минхёка это всё и сразу, и неважно, что порыв стихийный, потому что эта мысль перманентна и преследует его постоянно. Он пытается с этим бороться, увлекая себя в новые проекты, под влиянием вдохновения забывается, но потом неизбежно вгрызается в свою никчемность, копит её и потом сбрасывает от перенапряжения. Только вот легче становится едва ли, потому что для себя Минхёк по-прежнему бесполезен, а такое положение дел никуда не годится. — С чего ты взял? — Хосок закусывает губу и неуверенно кладет ладонь на чужую острую коленку. Он понимает, что придется постараться, чтобы решить проблему, но как это сделать, пока не знает — рассчитывает лишь на свою интуицию. — Я знаю, — бормочет Мин дрожащим голосом, все ещё пытаясь упрямо сдержать в себе рыдания, что безуспешно. — Я вижу. Хосок вздыхает. Сказать, что это глупо, не зная, что же в действительности он там видит, неправильно и не по-взрослому. И как в таком случае вообще поступить? Интуиция подкидывает сомнительные идеи, да ещё и через раз. В комнате повисает неловкое молчание, а Хосок вертит головой, глядя по сторонам в поисках помощи. В какой-то момент он немного отшатывается назад от неожиданности, потому что на него с листа на мольберте смотрит другой Шин Хосок. Ну как смотрит — подсматривает через забор ломанных штрихов, агрессивно наложенных поверх него. В иной ситуации настоящий Хосок испугался бы, сейчас же он чувствует досаду и разочарование, ведь испорчен весьма неплохой портрет (его портрет!). Он и не замечает, как вздыхает, наверное, раз в пятнадцатый за последние пять минут, и несильно хлопает рукой по бедру друга. — И зачем вот? Такой рисунок испортил… Минхёк все ещё голову не поднимает, но понимает, о чем именно идёт речь. Вопреки намерениям старшего Минхеку делается хуже раз этак в десять, потому что, во-первых, он до сих пор считает себя и свой набросок убогим, во-вторых, стыдится ещё больше именно того, что пытался изобразить Хосока, вложив в процесс всю душу. — Он ужасен… — сглатывает слезы Мин и смотрит наконец Хосоку в глаза. Собственные слова обжигают язык, а горячая соль почти ощутимо разъедает кожу. На самом деле, провал признавать гораздо сложнее, чем может показаться. Даже открыто об этом заявляя, Минхёк не перестает ощущать противный скрежет внутри, который, с одной стороны, заставляет самолюбие и гордость опрокинуть в грязь, а с другой, тоскливо выть от жалости к себе и своей работе. Минхёк смотрит на нарисованного Хосока, за слоем грубых вертикальных линий будто бы запертого за решеткой, и становится так стыдно, что хочется уйти под землю. Заплаканные глаза младшего опасно сужаются, а полоска губ выразительно трагично искривляется — он снова готов раздаться плачем, но не успевает. Хосок практически прыгает на него с большими тёплыми объятиями, не успевая придумать ничего лучше. А ничего лучшего и придумать нельзя, потому что Минхёк от неожиданности начинает кашлять и жмуриться, но не плакать. Широкую спину старшего хочется обхватить руками в ответ, он бы и нашел в себе силы это сделать, если бы тот не сжал так крепко, что не шевельнуться. В какой-то момент Мин понимает, что оказался зажатым с двух сторон: вот один Хосок его обнимает, хлопает по спине и позволяет уткнуться в плечо, а другой подглядывает через прутья карандашных линий и убеждает Мина раскаяться в содеянном. Минхеку тошно признавать, что художник из него некудышный, ведь в каждую работу он вкладывает часть своей души. Назвать одну из них и тем более все бездарными все равно что добровольно выйти из окна десятого этажа. Истинная причина истерики, пожалуй, именно в этом: нельзя испытывать привязанность, пытаясь постоянно найти изъян, безболезненно. — Я так стараюсь, — признается Мин, хотя для Хосока заявление это признанием не является. — Я знаю, — и продолжает гладить по спине уже менее напряженного друга, а затем отстраняется и, внимательно на него посмотрев, смеётся так, как может только он. — Ты бы себя сейчас видел! Минхёк украдкой глядит в зеркало на стеллаже напротив и с чувством мажет ладонью по лицу, окончательно растирая последствия своей драмы. Неосознанно вырывается усталый вздох. Лицо в красных пятнах, пятнах серых от растертого карандаша, опухшее и несчастное. Он мотает головой, мол, какой же в самом деле ужас, и перестает плакать. Хосок победно усмехается и освобождает младшего из объятий. Интуиция всё-таки соизволит подкинуть одну стоящую идею, которой грех не воспользоваться. — Обещай, что постараешься ещё раз! — Кто сказал, что я не буду? — бурчит младший в ответ, будто пытается возразить, но оптимистичный настрой Хосока неизбежно передается ему. Кажется, будто его тепло все ещё окутывает Минхёка, и он уже не может унывать с прежним упорством. — Окей, тогда вернёшься к этой работе, но только после похода в кино. Пошли! Я куплю тебе мороженое. По рукам? Минхёк смотрит виновато и соглашаться не спешит, но долго думать старший не позволяет, просто тянет за руку на себя, эту самую руку придерживает и своей большой ладонью шлёпает, мол, договорились. Минуя расставленные повсюду вещи, Хосок тянет Минхёка за собой и притормаживает у самого мольберта. — А вот этого друга я конфискую. Хосок не даёт возмутиться, открепляет листок с наброском и аккуратно сворачивает. Пусть Минхёк и не доволен им или, может быть, собой, что даже вероятнее, у него есть тот, кто сойти с пути не позволит. Возможно, Минхёк еще неопытный совсем, недостаточно терпеливый, и его проблемы не решатся так скоро. Возможно, Минхёк не уверен в себе. Зато Хосок в него верит. Этого более чем достаточно, чтобы двигаться вперёд.