I got summer on my mind

На дне стакана шипит газировка. Минхёк воображает его сосудом с кусочком моря, о котором мечтает не то с начала наступившего лета, не то круглый год, и подносит этот сосуд к кончику носа, чтобы поймать лопающиеся в воздухе пузырьки, прежде чем допить одним глотком то, что осталось от его любимого напитка. Сладость цитрусовых оседает на языке, а жажда, вместе с мелкими выступающими капельками пота на лбу и над верхней губой совсем скоро появляется снова. - Когда эта жара уже кончится... - тянет парень и щелкает на кнопку пульта, после чего лопасти вентилятора начинают вращаться, обдувая теплым, но спасительным в данный момент ветерком. Минхёк терпеть не может жару, а к ней относит любую выше двадцати пяти градусов погоду. Его раздражает липнущая к коже одежда, намокшие на затылке волосы и непреодолимое состояние усталости, при котором плавятся не только, казалось бы, кожные покровы, но и мозг, наотрез отказываясь совершать какую-либо деятельность. Все, на что хватает Минхёка в такую пору, это принимать душ каждые два часа и тихонечко разлагаться, лёжа на диване и слушая аудио-книгу, чем он и занимается, пока любимая газировка внезапно не заканчивается в стакане, холодильнике и, вообще, в доме, что заставляет и без того грустного Минхёка погрузиться в тоску. Ему бы сейчас, думает он, на море, к гостепреимному берегу и его прохладному бризу. К мягкому песку под ногами и прозрачным волнам по щиколотку. К нежным объятиям Хосока... О последнем Минхёк думает с особым трепетом, едва вслух не вздыхая по своему парню, который в это самое время трудится на работе. И черт бы побрал эти вечно несовпадающие графики (и отсюда невозможность выбраться куда-нибудь вместе на выходных)! С Хосоком и жара не такая изнурительно унылая, а без него при любой погоде - засуха. Засуха у Минхёка, видимо, во всем организме, он принимает наиболее удобное положение, раскинув конечности в стороны под дуновение ветерка от единственного товарища, вентилятора, и прикрывает глаза, вспоминая Хосока и надеясь, что в этот самый момент тому гораздо лучше в компании кондиционера. Минхёк совсем не шевелится, только испаряется потихоньку, развеивается мелкими частичками над диваном и пропадает в непонятном сне. Проходит целая вечность, когда Минхёка выносит из глубин сна обратно обжигающе холодным прикосновением к щеке. Парень тут же дёргается и поочередно открывает глаза. - Привет, - хохочет Хосок, протягивая двухлитровую бутылку фанты и улыбается ярко-ярко, будто не он работал целый день. Минхёк пару секунд смотрит, фокусируется и находит в себе силы сгрести парня в объятия. Бутылка плюхается на диван подле них, но на нее никто не обращает внимания, потому что Минхёк чуть ли не фыркает от удовольствия, перебирая ладошками по широкой спине. Они обнимаются несколько минут, пусть обоим не совсем удобно, обоим жарко, липко. Оба уставшие и ленивые, чтобы оторваться друг от друга. И оба соскучившиеся не то за день, не то за всю жизнь. Минхёк чувствует, как ноги под навалившимся парнем затекают, но не спешит менять положение. Он перебирает пальцами пахнущие персиком волосы отросшей челки и целует Хосока в кончик носа, решая оставить прочие нежности на потом, когда солнце, наконец, скроется, а в квартире станет на несколько градусов прохладнее, и можно будет друг от друга вообще не отлипать. - А теперь пошли в душ! - бодро командует Минхёк, толкая Хосока в направлении ванной комнаты. В доме все ещё очень душно, беспрестанно хочется пить, но о принесённой газировке Минхёк вспомнит только утром, когда будет вынужден выпустить Хосока из своих ленивых, но крепких объятий.