I got summer on my mind

      Осколки неба впиваются в кожу, холодят щеки и лоб, позволяя мне остыть. Моё пальто мокрое, как и другая одежда под ним, что непривычно прилегает к телу и сковывает его. Тело устало бороться и оно — я над ним не властен — обреченно несет меня в знакомое до боли место.       Кривой истерзанный асфальт узкой тропой через переулок ведет меня в бар с названием «Вишневая косточка». Одной мелькающей неоновым светом вывески хватает, чтобы сердце под толщей грязи из душевных увечий на мгновение ощутимо дернулось. На это мгновение я задумываюсь о том, как много значит для меня это место, вызывая столь бурную реакцию.       Темные кирпичные стены не встречают радушием, впрочем, как всегда. В этом помещении слишком много запахов и ублюдков, прожигающих горло дешевой и не очень выпивкой. На меня резко налетают клубы табачного дыма, когда делаю шаг к барной стойке. Губы едва заметно подергиваются в неудовольствии, и я ухожу вглубь зала, где давно началось шоу.       Я встаю там, где меньше света и реже снуют официанты. Опираясь о стену мокрой спиной, смотрю на дикий и страстный танец роскошной блондинки, уже знакомой мне незнакомки с ярко-алыми губами. Дьяволица с лицом ангела. Маленькая девочка в теле женщины. Она раскрашивает чей-то унылый сентябрьский вечер золотом локонов, молочной нежностью кожи, колдовством зеленых глаз. Изгибаясь под натиском музыки, она балансирует на грани дозволенного и уже врывается в сознание такими приятными и искаженными фантазиями.       Светловолосый ангел подмигивает мне, заправив за ухо пышный локон, и уходит со сцены. Я провожаю её с благодарной улыбкой и снова остаюсь совсем один в зале, кишащем одиночками.       Звуки музыки приглушаются, и я почти отчетливо слышу разговор двух незнакомых мужчин. Грубые и охрипшие голоса, которые я слышу чаще, чем собственный, заставляют поежиться и уйти за барную стойку, где чуть тише и на удивление спокойнее, где я могу устало сложить руки и опустить на них гудящую от боли голову.       Отсюда можно разглядеть весь зал: пять кастетов, три ствола и пара карманных ножей. А за пазухой у этих парней лишь пачка сигарет и грешки — у кого поменьше, у кого покрупнее. Встреть я кого-то из них вне «Вишневой косточки», должно быть, не был бы так хладнокровен, ощущая их агрессию на себе. Но здесь эти славные парни едва ли опаснее собаки на привязи. Собаки, что готовы загрызть до смерти за здешних девочек и мальчиков.       Мимо меня проходит мальчик-официант с копной густых черных волос, и одними большими черными глазами он приветствует меня. Его ладонь слегка поднимается, но этот жест, наверное, заметен только мне. Я киваю в ответ и радуюсь тому, что его походка почти ровная, а осанка прямая.       Три недели прошло с того момента, как я нашел этого кроху побитым и измученным, почти потерявшим всякое осознание действительности и тягу к жизни. Я все еще помню теплую кровь на своих руках, сочащуюся из рваных ран, и слабое дыхание. Помню, как в такой же дождливый день под светом фонаря не губы, глаза шептали: «Не спасай, на надо». А я, не дожидаясь, пока тело отяжелеет и потеряет что-то маленькое и теплое, называемое обычно душой, повез мальчишку к Хёнвону. Тогда я в очередной из тех редких случаев поблагодарил судьбу за знакомство с ним.       Хёнвон не спрашивал, как и ранее, ни причин, ни связей, ни возраста, ни других бесполезных характеристик. Лишь ухмыляясь и стряхивая пепел с тонкой сигареты, оглядел беднягу, а когда я извлек из бумажника купюру приличного номинала, попросил подождать пару часов. На следующий день большеглазый школьник, преодолевая слабость, кричал на меня и спрашивал, зачем я его спас.       Пристроить малыша в бар оказалось легче, чем найти хоть каких-нибудь живых еще родственников, способных приютить его у себя. Обучить элементарным правилам работы еще легче, чем найти школьные принадлежности. Несколько дней в баре Ю под присмотром наставников и наставниц, и он может улыбаться. Несколько нескромных улыбок клиентам — и ему есть, на что себя прокормить.       Я смотрю ему вслед и отмечаю, что фартук ему идет, но откровенная одежда ему пошла бы куда больше. Его раны вот-вот заживут, но на сцену к шесту таких обычно не подпускают, потому что какими бы раскрепощенными и даже развратными они не стали, их глаза всегда буду выражать глубокую печаль, что так раздражает постояльцев.       Я ухмыляюсь тому, как жалко выглядит бедняга за столиком неподалеку от меня, когда малыш подходит к нему. Уже не представляю, насколько жалко выгляжу я сам, когда передо мной появляется владелец бара.       Теряю чувство опоры и почти забываю о самообладании. Из пересохшего рта слова не спешат вырываться.       — Давно тебя не видел, Хёну.       Я вздрагиваю.       Он усаживается рядом, мельком глядя на меня и щелчком пальцев подзывая бармена.       Пока бармен с лицом убийцы наливает нам выпить, я неотрывно смотрю на профиль Кихёна. Он сильно похудел и выглядит уставшим, кажется, от всей жизни. В его руке оказывается стакан с виски, а сам он поворачивается ко мне. Омуты его глаз точно цвета крепкого напитка, но потухшие и потерявшие былой блеск.       — Как идут дела? — я удивляюсь тому, как звучит мой голос, тут же вливаю в себя жгучую жижу до последней капли, оставляя лишь вишенку на дне стакана, и добавляю: — Здесь, в косточке.       — Вообще-то, не очень хорошо… — Кихён нечасто говорит о проблемах, и я, сразу почуяв неладное, весь обращаюсь в слух. — Пару дней назад был жестоко убит парнишка, работавший здесь. Совсем недалеко. Все его тело было исполосовано ножом. Даже лицо…       Я не удивляюсь, хоть и чувствую, чувствую колоссальное отвращение и гнев. Приходилось не раз быть свидетелем работы чокнутых ублюдков, издевающихся над невинными созданиями. Помню залитые кровью полы с перекошенными и переломанными телами. Помню непроницаемый ни для чего человеческого взгляд допрашиваемых тварей. Воспоминания кружат и накладываются на свежую пролитую кровь. Мое негодование растет, но не находит выхода — помочь я, увы, не в силах, пусть и чувство справедливости дает о себе знать до сих пор.       Кихён рвано вдыхает, прикрывает глаза, видимо, вспоминая или пытаясь представить эту отвратительную картину. Я вижу, насколько ему противно вспоминать это и находиться здесь, руководить этим заведением и пытаться хоть как-то продержаться в этом городе. Противно просто быть. Но он разворачивается на стуле, по-хозяйски устраивается и смотрит на меня чуть более уверенно. Мне страшно даже подумать, но выбирать не приходится — я понимаю, что смысл всей моей жизни заключается лишь в том, чтобы однажды поймать его взгляд на себе.       Он стучит пальцами по холодному стеклу стакана в такт музыке, словно пытается этим себя успокоить, и вдруг спрашивает:       — А как ты, Хёну?       Под рубашкой слева отдалось глухим ударом. Губы сами приоткрылись, но беззвучие между нами так и не нарушилось. Я вспомнил Хёнвона. Этот парень любого может на ноги поставить, а за деньги — заставить эти ноги вновь ходить. Как жаль, что меня залатать ему не под силу. Не существует никакого лекарства от этого нежно произнесенного устами Кихёна слова. Моё имя, произнесенное им, звучит слишком красиво для такого, как я, и это делает меня невероятно счастливым в моем несчастье.       Ранить глубже, чем сладкий голос Кихёна, могут только его глаза, я тону в них и понимаю, что не могу ответить. Мой ответ сделает больно нам обоим.       Не успеваю захмелеть, улыбаюсь всё же — пьяно. За улыбкой прячется не высказанное и обременительное.       В баре становится чуть темнее, музыка же громче, утягивая на самое дно дешевого поверхностного удовольствия. А я смотрю не на жаркое выступление на сцене, а на лицо напротив.       Я осознаю, что на этом самом лице фокусируется весь мой мир, что никакие обстоятельства нарушить это не в силах. Я бросаю вызов сам себе — хватаю Кихёна за руку и отвожу к гримеркам, где сейчас темно и относительно безлюдно. Слышу только, как за спиной звонко разбивается стакан, который он держал, и уже представляю, что меня в скором времени ожидает такая же в точности участь.       И мне не жалко за это умереть. За теплые изящные руки, блуждающие по моей спине, за звучные вздохи от моих прикосновений, за мягкие податливые губы в жарком поцелуе. Я слишком долго ждал.       Вжимаю Кихёна в проем, куда не попадает скудный свет маленьких лампочек, и целую жадно, никак не способный насытиться. Я не могу позволить себе чего-то большего, но и то, что совершаю — слишком. Бледная мягкая кожа, в которую вцепляюсь хищно, нежные изгибы, что очерчиваю вдохновенно, не моя территория.       Отстраняюсь резко, с ужасом понимая, насколько мы рискуем, и сердце колотится как сумасшедшее не за себя — за него. Хватает одного слова, которое я еле слышно выдыхаю, будто боюсь, что произнесённое материализуется, чтобы отравить нас обоих, разорвать на кусочки и стереть в мелкую крошку.       — Чжухон…       Чувствую, как под прижатым к моей груди телом рассеивается мелкая дрожь, пальцы, сжимающие мои плечи, собираются в кулаки, в глазах на замену блеклой усталости приходит воинственный блеск. Я узнаю прежнего Кихена, и жаль лишь, что за страхом не ощущаю радости.       — Плевать на него! Мне надоело бояться! — смело и излишне громко выдает Кихен, и я, под натиском его уверенности, не в силах признать поражение и свой личный страх за него.       Если бы я только мог улыбаться, я бы улыбнулся ему прямо в губы.       Кихен сильный, но его смелости не хватит на двоих. Я с горечью провожу рукой по шраму на его шее — следу чжухоновой ревности, власти, собственничества и молю бога, в которого не верил, чтобы он не тронул Кихена. Только не его.       — Мы не можем, — шепчу я, притягивая его лицо к себе. — Помнишь, ради чего ты здесь?       Морось отбивает по крыше и асфальту долгие секунды глубокого молчания, его осознания. Да он и не забывал о своих целях. То, что даёт ему Чжухон, каким бы мерзким человеком он ни был, Кихен преобразует в совершенно другую, благородную форму. Чжухон живёт ради удовольствий, денег и власти, и ему плевать, как этого добиваться. Кихен же — ради своего маленького захолустного бара, где может приютить обездоленных мальчиков и девочек, дать им работу и надежду. И он переступает через себя и свою гордость каждый раз, когда позволяет ненавистному ему Чжухону прикасаться к себе, только чтобы такие, как тот славный большеглазый мальчишка, не сгинули в подворотне. А я ни им, ни Кихену, подумать только, бывший полицейский, не могу ничего дать. Лишь поэтому прячусь, как последний трус, сберегая свой пистолет и ни разу из него не выстрелив в того, кто держит в страхе целый район.       Кихен отстраняется от меня, уверенно, но вынужденно. Капли дождя изредка падают на его светлое лицо и блестят под скудным отсветом неоновых вывесок за углом. Я готов стерпеть все, и даже очередную разлуку с ним, лишь бы на этом лице никогда не было слез.       Он давит в себе желание сказать мне то, чего я хочу услышать больше жизни, а я отвечаю ему тем, чего не хочет ни один из нас:       — Мне нужно идти.       Вытягиваю воротник своего пальто и беспомощно прячу руки в карманы. Дождь усиливается, бьёт нещадно по моим плечам, заглушая звуки музыки из бара. Я ухожу и лишь надеюсь, что это был не последний мой визит в «Косточку».       Пока мои мысли звонко тарабанят в голове, а ноги по лужам, в меня врезается промокший с головы до пят парнишка. Слабо различимые кровавые разводы на рукавах его куртки заставляют меня обеспокоиться, но он, перепуганный, не принимает моей помощи и убегает прежде, чем я успеваю запомнить его лицо. Где-то за углом очередного притона слышится женский крик, а колоссальный испуг чувствуется даже на расстоянии. Целенаправленно сливаюсь с прибывающей толпой, готовый в любой момент позвонить Хёнвону, но вскоре в этом пропадает всякая необходимость. Девушка из «Вишнёвой косточки» уже мертва.