I got summer on my mind

Небо растворилось синим бархатом в черной смоляной гуще, когда Хосок в очередной раз протирал штаны возле круглосуточного супермаркета. Он в своей сливовой толстовке, почти полностью спрятанной под черной косухой, со своими жесткими иссиня-черными волосами отлично вписывался в общий, оттененный городскими неоновыми огнями мрак. Так хорошо, что был почти не заметен, не узнаваем и не выявлен никем вот уже который вечер подряд. Что он там делал и почему подолгу молча и отрешенно утыкался взглядом в телефон или бордюр у дороги - никто не спрашивал. Никто не гнал его оттуда, словно чумного, хотя он в этот момент заживо гнил изнутри. Меланхолия и глубокая тоска не разрывала Хосока до искрящейся истерии, не накапливалась в жилах плотными массами, чтобы в какой-то момент выплеснуться не свойственной ему агрессией. Она, печаль, точила в нем острый стерженёк и поддевала нервы, играя как марионеткой по-своему изящно и даже мастерски, выуживая из него важные стремления и заурядные радости с одинаковой охотой. Хосок уже пережил все прелести подросткового возраста, но настоящий этап его жизни казался во многом более сложным. Он не пытался сорваться на знакомых или незнакомых людей, не замечал за собой особенной тяги к одиночеству или же, наоборот, к шумной компании, не совершал попыток суицида. Глупо считать, что каждый переживающий вялотекущую или острую эмоциональную боль обязательно будет заниматься самобичеванием, с разбегу бросится с крыши или наглотается таблеток, предварительно потратив на них кругленькую сумму - чтобы что-то действующее, чтобы наверняка. Так же глупо думать, что душевная тягость выражается в цвете, что черный - непременно депрессия, а какой-либо другой - её отсутствие. И наконец, глупо полагать, что молчаливый и застенчивый всегда депрессивен, а посмеявшийся над шуткой - счастлив. Хосок смеется. Иногда. Хосок не вымачивает подушку в слезах по ночам и не пытается выкинуть её к чертовой матери с пятнадцатого этажа своей квартиры. Просто временами ему хочется не быть, чего он сделать не может, и такие моменты, кроме как пережить от и до, изъять из жизни никак нельзя. Он пробовал. Чего он только не перепробовал, чтобы ноющую боль внутри побороть: и отдых, и небольшие поездки с друзьями и без, и дополнительная работа. Бродяжничество у магазина тоже не стало спасением, но было хоть чем-то. Чем-то, чтобы просто быть. И это занимало его некоторое время, обычно после шести и до часа ночи, пока не станет холоднее, и естественная нужда не погонит его домой. Люди не гнали его оттуда, не обращали на него никакого внимания, хотя внутрь он почти никогда не заходил. Временами он оглядывал приходящих и уходящих людей, что-то подмечал и быстро с ними расставался, продолжая слушать музыку или просто смотреть по сторонам. Так проходили вечера, один за другим, уже практически привычно и одинаково, пока это привычное и одинаковое со всеми его деталями не растоптали, как строящийся муравейник. То, как компания подростков входила в супермаркет, Хосок не заметил - посмотрел на часы, прислушался к голосу диджея по радио, но потом повернулся на шум. Три парня неторопливо спускались по ступенькам, что-то громко обсуждая, жестикулируя и смеясь друг на другом. "Школьники", - подумал про себя Хосок, замечая за плечами большие рюкзаки. "Совершенно обычные", - хотел было добавить, но осекся, когда один из них повернулся в его сторону лицом. Своим светлым, ослепляющим лицом с яркой улыбкой и мерцающими в сумраке глазами-полумесяцами, он всколыхнул в Хосоке не самые добрые чувства, надолго поселив в нём большое возмущение. С тех пор прошло три дня, он увидел его еще лишь раз, но настойчиво продолжал разжигать в себе ярость от увиденного вплоть до третьей и ключевой их случайной и непродолжительной встречи. Парень без преувеличения блистал. Всё в нем было каким-то ладным и кричащим, позитивным и без меры положительным. Обесцвеченные, слегка желтоватые волосы легко и игриво развевались от дуновения ветра, тонкие длинные пальцы рук ловко и изящно прятались в карманы, доставали телефон, ныряли в шуршащий пакет с чипсами, неуместно желтыми в холодной дымке улицы. На голове - раздражающая желтая повязка, и сам он весь настолько солнечный, точно витаминная шипучка от простуды. От него кислинка на языке, от него глаза щиплет и кожу разъедает, от него смех, который хочется выключить. И не то чтобы в этот момент Хосок не любит людей. Таким - он не доверяет. Для отчаявшегося нет ничего хуже, чем видеть перед собой кого-то настолько сияющего. Нет большей муки слышать смех, словно передразнивающий собственные крики беспомощности. Всё в этом парне противоположное хосокову: жизнерадостность, уверенность, общительность, умение насладиться моментом. Ведь только самоуверенные или излишне оптимистичные люди могут носить эти ужасные новогодние свитера с оленями, прикреплять глупые брелоки со зверушками на школьный рюкзак, беззаботно объедаться мороженым в минус десять. Он не переставая улыбается, когда выходит из супермаркета с полными руками всякой ерунды, эту ерунду он кидает друзьям, сам шелестит пакетиками, услышав какую-то раздражающую трель телефона, достает его из кармана легкой курточки, притормаживает на ступеньках, но улыбки так и не теряет. И Хосоку до дрожи хочется окунуть его в грязный снег у обочины, хотя и так, думает он, будет с удовольствием его жрать, а потом еще расскажет всем, как это замечательно, как это здорово, и что жить - великолепно. Хосоку необъяснимо хочется погасить это солнце, светящее в радиусе километра от себя, вырвать из спектра этот мерзкий желтый цвет, чтобы не различать его в принципе. И он не считает этого парня ничтожеством, все как раз наоборот. Всё его - от белоснежной улыбки до маленьких мерцающих стикеров на телефоне, бесит лишь потому, что кажется, делает его счастливым, совсем не таким, как Хосока. Быть уверенным на сто процентов нельзя, но очень хочется - что парень наверняка любимчик в семье, школьная звезда и просто большая умница, никогда не унывающая и дарящая окружающим тепло, о котором они не просят. Наверняка не глупый, не бесталанный, и совершенно точно - красивый. "Жизнь удалась!" Стоит Хосоку подумать, как живот начинает болеть, а во рту пересыхает. Он чувствует себя неудачником, не потому, что в его жизни было много плохого или мало хорошего, а потому что он не может радоваться так же, когда гуляет с друзьями, когда разговаривает по телефону... Хосок слышит, как тот говорит с матерью и спрашивает про отца. Он снова улыбается. ОН УЛЫБАЕТСЯ. И снова идет к друзьям. Хосока раздражает эта желтая повязка, желтый брелок, желтая макушка, сам тот мальчик, и восхищает вдогонку, и он думает, что тот, должно быть, счастлив. Собственное уныние расползается красочными ядовито-желтыми змеями. Желтыми, как крохотные цыплята, как спелые лимоны, как распустившиеся подсолнухи, как огромное солнце. Хосока тошнит, и он не может пошевелиться, пока парень, не торопясь, отдаляется от него. Хосоку больно смотреть ему в спину и знать, что там, с другой стороны, сияет улыбка. Но мальчик, крикнув друзьям, внезапно оборачивается и случайно смотрит прямо на Хосока неживым затравленным взглядом. На нем нет не то что улыбки, лица. Он рывком достает из кармана куртки помятую пачку сигарет и бросает её в урну. Небо растворилось синим бархатом в черной смоляной гуще. В вышине загорелась первая желтая звезда. У Хосока ком встал в горле. Он готов зарыться в грязный снег с головой.