I got summer on my mind

Темно. В полумраке сладкие химические отдушки ощущаются острее, звуки музыки ветра над дверью громче, прикосновения, которые только могли бы быть, ярче. Гитарные рифы, тянущиеся из зала, и за закрытыми дверями глушат, от топота вибрируют флакончики на комоде, и вся коморка удивительным образом звенит, как натянутая струна. Хёнвон проводит пальцем по краю бокала, вытягивая из него почти предсмертный писк, и Чангюн хочет разбить его. Бокал или Хёнвона, как знать. Чангюн готов поклясться, что Хёнвон не просто так прожигает взглядом собственное отражение, но вместо того, чтобы, садясь рядом, обратиться к нему, Чангюн обращается к отражению. На него не смотрят. Под весом уже двух человек старый диван, прогибаясь, скулит, и, вообще, этой комнате явно не терпится выставить гостей вон. Или хотя бы одного из них. — Я рад, что ты всё-таки пришел, — говорит Чангюн. Хёнвон откидывается на дряблую, повидавшую виды, спинку и шумно вбирает воздух носом. Как будто он сделал одолжение одним своим присутствием. За несколькими стенками от них раздается шквал звуков, толпа сходит с ума, кричит, грохочет, и Чангюну очень трудно сдержать себя от улыбки, потому что это так заводит его. Но он пришел сюда не ради этих рукоплескающих душ, ради них он уйдет отсюда. Не хватает лишь грамотного аккорда,  чтобы сделать это красиво. Говорить что-то ещё, помимо того, о чем они говорили задолго до этой встречи, нет никакого смысла. Всё решено, вещи собраны, акценты расставлены. Хёнвон вытягивает ногу, перекидывая её на другую и, качнув, будто бы невзначай задевает каблуком лежащий под диваном чемодан. Пока Чангюн наблюдает за брезгливым лицом в отражении, забывает, что вообще собирался что-то брать с собой. В сущности, для чего ему всё это, если он не может взять главное? В зале снова заиграла музыка. Чангюн рад, что гримерка пропускает звуки, рад и Хёнвону, как бы тот ни кривился, не рад только тому, как он пытается выдержать паузу. Настоящий актер, не снискавший подобающей сцены. И рубашка у него такая великолепная, так искусно раскинута на широких плечах… Чангюну смешно, что едва не смеётся, потому что Хёнвон так рьяно оберегает себя от его прикосновений. С чего бы вдруг? Ведь ещё сутки назад они занимались сексом. Лучшим, надо сказать, за всё время. Тот напряжён до сводящих скул, до побелевших костяшек, и Чангюн думает, что уж лучше бы Хёнвон запустил этот чертов бокал ему в голову. — Я так понимаю, сказать тебе нечего, — тянет Чангюн и морозит своим металлическим пренебрежением. Он бы и счастлив оправдаться, что делает это не умышлено, но это не совсем так. Невидимая пленка, в какую был обернут Хёнвон всё это время, ожидаемо лопается в нескольких местах. Чангюн продолжает наблюдать за отражением, пока его плечо — так близко от пожара, горит. Он находит в этом трогательную музыкальность, и в том, как злится его парень, снова видит красоту. Хёнвон считает его жестоким. — Ты всё решил. Чангюн следит за тем, как парень встаёт, поворачивается к нему и наконец смотрит не в пустоту, а ему в лицо, так прямолинейно и даже гордо. — Могу лишь пожелать удачи. Руки скрывают дрожащее от смеха лицо. Чангюн, правда, всеми силами старался не быть серьезным в этом разговоре, а теперь так серьезно разрывался от внутренних противоречий. Удача ли ему нужна? Пока глаза сомкнуты, перед Чангюном раскрывается занятная картинка: они оба не выдерживают, и каждый своего; Хёнвон швыряет оскорбления; Чангюн душит неотступностью. Всё в лучших традициях жанра, с последствиями, с кровопролитием. И кто-то за кадром скажет заветное «снято», и после этого станет легче. Оба пойдут домой, или куда-нибудь ещё, и то не станет камнем преткновения. Такое бывает только в кино? Да такого и в фильмах не бывает. Искусство касается через страдания. Просто Чангюн готов к ним, а Хёнвон нет. У жизни сюжеты куда более скучные — никаких тебе разбитых бокалов или физиономий. Разбивается внутри, но этого не выразить обычным диалогом. А вот инструментально — очень даже может быть. Аккорд и ещё… Думать о любимой музыке легче, чем о любимом человеке, когда он, не в шутку, уходит навсегда. Чангюн не хватает его в попытках остановить, и будто это он здесь брошен с целым чемоданом планов и мечт. Что ж, значит, так тому и быть. Дверь за Хёнвоном закрывается хлопком, затерявшимся в сбитом дребезжании тонких позолоченных трубочек. В полумраке они звучат особенно звонко, и режут там, где надо — внутри. Чангюн выкатывает чемодан к проходу, подкладывает руки под голову и смотрит туда же, куда смотрел минутой ранее, не думая, что поступил плохо. Через несколько часов у него вылет в Сеул, репетиции, гастроли, города, потом, возможно, страны и новые раны в дополнение к старым. Это не плохо, что искусство может общаться с ним так. У них диалог, у них чувства. Через пару месяцев чувства к Хёнвону станут новой песней, и он, должно быть, не захочет об этом узнать. Досадно только… Досадно, что Хёнвон не попытался остановить или понять.