I got summer on my mind

Чангюн добирается до своей комнаты со страхом под руку и с камнем на сердце. И не то чтобы ему не рады, если он зайдет, просто дверь стала как-то неприятно поскрипивать, одна из лампочек перегорела, и он никак не может найти свои любимые шорты в горе одежде, сваленной у входа. А ещё Минхёк в депрессии. И хуже этого нет ничего, потому что Минхёк мог заменить своим сиянием все лампочки в общежитии, просто существуя. Так было всего пару дней назад, и было привычно, хорошо и тепло. Без него и его света неприлично темно. Да что там — откровенно мрачно. И Чангюн пытался ненадолго оставить друга наедине с собой, чтобы потом вернуться как ни в чем не бывало, но уже схватившись за дверную ручку, он понимает, что лучше не стало, и вообще, зря ты это затеял, пацан, потому что видит, когда уже оказывается внутри, что Минхёк лежит на своей кровати лицом к стене. Чангюн оставлял его двадцать минут назад в точно такой же позе эмбриона. — Кхм-кхм, — почти натурально прочищает горло макнэ и бросает на комод рядом с кроватью Мина банан, пачку чипсов и пакетик с жевательным мармеладом. Тащить в комнату тарелки с горячим как-то бесперспективно, потому что они быстро остынут, не дождавшись, пока адресат удосужится-таки вернуться к общению и поесть. Поэтому идея со снэками не кажется Гюну такой уж плохой, тем более пакетик с мармеладом он выбирал тщательно — в этом больше красных медвежат. Гюн улыбается краешками губ, стоя прямо по центру комнаты, но на него и его угощения даже не думают обернуться ни тогда, ни через минуту, ни даже через две, так что он просто падает на свою кровать демонстративно шумно, не забывая вздохнуть и зевнуть, как бы отчаянно привлекая внимание, но ничего не срабатывает и из этого. Он тупо смотрит на стену, а рука машинально тянется за телефоном. — Поешь давай, — буднично говорит он, но его рекомендация проходит даром. — Позже. Чангюн думает, что, собственно, так он и знал. Вот, в общем-то, и поговорили. Отлично. Наступает конкретная тишина, никто будто и не дышит вовсе. Чангюну кажется, что он вошёл и всколыхнул мрачный туман, окутавший пределы их общего убежища, и вот он снова, закрутившись, начал заполнять собой всё пространство, заражая и самого Чангюна — обидой, раздражением, стыдом. Ему снова страшно подступиться и представить, какого масштаба достигла депрессия его друга, потому что даже по его спине видно, как он напряжён. И самое противное во всём этом то, что Чангюн не знает, что делать. Он бы наверняка вёл себя точно так же на его месте. Вот только у Минхёка всегда находятся нужные слова. Телефон совсем не вдохновляет. Чангюн листает новости, но, честно говоря, не сосредотачивается ни на одной, ведь на языке вертится что-то, что в теории могло бы утешить соседа. Ну так, вдруг. — Ты давай прекращай это. Хотел бы Гюн сказать что-то более ободряющее, но иногда, редко, а именно — с соседом по комнате, он слишком прямолинеен. — Что прекратить? — Принимать всё близко к сердцу. Старший фыркает. — А ты бы не воспринял… Чангюн ёрзает, упираясь спиной в подушку, и аргументов у него нет. Обо всём они уже поговорили вместе, всемером, и вроде как всё по полочкам разложено, всё предпринято, и остаётся лишь идти дальше, работать и преодолеть эту идиотскую ситуацию, в конце концов. Чангюн уверен на все двести, что Минхёк понимает и это, и то, что через некоторое время его состояние придет в норму, и уже он будет пытать макнэ в попытке расшевелить, как бывает обычно. А пока приходится метаться от заботы с поддержкой до деликатной ненавязчивости и обратно. Чангюн подскакивает, отпружинивая на матрасе и задевая локтем стену. Потирая ушибленное место, парень неуклюже встаёт с кровати и заглядывает старшему через плечо. Ему хочется ругаться, ведь страдалец в спортивном костюме не сдерживает обещание и залипает в телефоне, притом смотрит он там явно не мультики. — Да какого. Серьезно? — Минхёк, как и сам Чангюн, не ожидает такой прыти, а младший быстро выхватывает гаджет из чужих рук. Чангюн надеется, что минхёков телефон приземляется удачно где-то в районе подушек, но, вообще, это сейчас не так уж важно. Даже если он разобьётся вместе с этими подлыми комментариями, которые Минхёк никак не может перестать читать, то пусть. Минхёк дороже какой-то там игрушки, а ненавистники не стоят и одной его слезинки. Об этом Чангюн думает быстрее, чем успевает сказать хоть что-нибудь в ответ на недоумевающий, сонный и потухший взгляд. — Ты же обещал мне отвлечься и немного поспать. Мин непоколебимо смотрит на друга, мол, и что ты мне сделаешь? Потом снова сворачивается в комочек печали и апатии, и Чангюн готов взвыть, потому что и то и другое передается ему воздушно-капельным, а это уже больше, чем перебор. Пыхтя и фыркая, как недовольный кот, Чангюн протискивается и устраивается перед Минхёком, дублируя его позу, хотя места откровенно маловато. Одно неловкое движение — и младший повалится на пол, но он не сдается и находит хрупкое равновесие. В награду за упорство Мин немного отодвигается назад, освобождая нагретое местечко. Так они и лежат с минуту, пока Гюн наконец ловит усталый взгляд старшего. — Если так хочешь занять мысли, думай обо мне. А если руки… Можешь потрогать мои волосы. Лицо Минхёка вытягивается в удивлении, и он давится приглушённым смехом. — Ты хоть понимаешь, как это звучало? Макнэ гордо соглашается и улыбается, хитро и томно прикрывая глаза в его собственном стиле. — Естественно. И Минхёку не остаётся ничего, кроме как пойти навстречу этому во всех смыслах заманчивому предложению. Сначала он немного медлит, потому что это всё ещё немного неловко выглядит, но потом просто смотрит на лицо Чангюна со всеми его достоинствами и недостатками, тянет руку к его длинной челке, заправляет за ухо и снова вытягивает шелковистую прядку, что в результате действительно успокаивает. Проходит некоторое время в полной тишине, погружаясь в которую, Гюн надеется, что жуткие мысли поубавили свое влияние на старшего, пока он следит за ним и замечает, как тот начинает потихоньку засыпать. Камень с сердца падает, разбиваясь с грохотом уже в каком-то причудливом сне, а страх и волнение покидают. И хотя вторая лампочка перегорает, как и первая, окончательно погружая комнату в темноту, у Гюна всё ещё есть свет в лице Минхёка, который он обязательно сбережёт. — Ты только… Не угасай, — шепчет он, засыпая, и это, пожалуй, лучшее из того, что он мог произнести.