I got summer on my mind

Если все это имело хоть какой-то смысл, ответь мне.

Пальцы сжимают корпус телефона с излишним усердием, а потом отпускают и мелко дрожат от напряжения. Минхёк проводит так всё своё свободное время и переживает очередную маленькую смерть, когда на телефон поступают сообщения, но не от него. Разочарование ли это, отчаяние, а то и всё сразу, оно его гасит, оно его тушит и усмиряет до того, что на смену пылкому сопротивлению приходит не познанное доселе смирение. И выходит, что всё зря. Шум в ушах достиг своего предела и просто слился во что-то осязаемое и дрожащее внутри. Он его большую часть времени даже не замечает и борется с собой за минимальную ответную реакцию, когда его зовут по имени и окликают так обыденно, лишь с ноткой такого нужного и бесполезного всё же участия. — Минхёк. Минхёк, нам пора идти! А от Минхёка мало что осталось. И снаружи и внутри его колет той неопределенностью, которую он незаслуженно получил, точно пулю в лоб в сердце, только не умер, как полагается, а заснул или впал в оцепенение. Так бы охарактеризовали его состояние друзья, если бы не понимали, что всё гораздо хуже и глубже. И чем глубже, тем громче крик, на который Минхёк не решится вслух и чтобы со всей дури. Как не решится на что-то радикальное и смелое, вроде запястий в кровь и тоненьких ниточек вен наружу, лишь бы доказать, что такой ему мир без него не нужен. Что смысла больше нет, и если не было и раньше, он хочет знать наверняка. И чем быстрее, тем лучше, потому что каждая секунда — пытка, заключение его собственных сомнений под стражу обстоятельств и недосказанности, его чувств и привязанности, которую оборвать не в силах. И он кричит внутри, себе в самую душу, свирепо и надрывно, до содранных в клочья связок, что достоин получить ответ. Люби(л)т он его или нет.

Значит, нет? Больше не нужен?

Тишина в ответ. Безграничная, вынужденная ли, ожидаемая, закономерная? Он горит и не чувствует границ. Словно его кожу стёрли в пыль, и вся душа, что держалась внутри раненой птицей, расплескалась тоскливым пением. Что-то продолжает функционировать, как раньше, но оно так не его и не о нем. И губы и пальцы дрожат, когда он вынужденно отвлекается, поверхностно и скупо, но идёт на то, чтобы продолжать ради остальных, глядя так отрешённо и погублено. — Дайте ему пять минут. И пяти минут перед тем как отправиться по расписанию хватает, чтобы написать первое, что приходит на ум, такое спонтанное и не выдержанное гневом и обидой, как ранее, просто чтобы поставить в происходящем вчера, сегодня и желательно навсегда желанную точку. Или многоточие.

А ты мне всё ещё…всегда… до смерти…очень.