I got summer on my mind

Нет ни ёлки, ни гирлянд, ни подарков. Тихая классическая музыка, спокойствие для пробуждения, не вера, лишь надежда на чудо Рождества и много-много бессонных ночей до. Хосок дежурит у кровати в девять утра уже подготовленный — в выглаженых джинсах, самом праздничном из имеющихся свитшоте, немного взволнованный подгоревшим завтраком на кухне, но вполне довольный тем, что по предположению произойдет в следующие полчаса, и это снова происходит. На щеках сонного Минхёка ещё нет ожидаемого румянца, есть безмятежность сна, в котором он, возможно, проживает очередную жизнь и восстанавливает все воспоминания из прошлого. Работы этого механизма очень трудно добиться такому, как он, но он справляется, потому что первый его вопрос после пробуждения звучит так же, как и все предыдущие. — Какой день? Хосок не может не улыбаться. Он даже не понимает, насколько глупо выглядит, сидя на полу и всматриваясь в лицо Минхёка, который с трудом открывает глаза, что противятся свету. У него должно быть прописано все до мелочей в его повидавший виды записной книжке, потому как опаздывать нельзя ни на минуту, чтобы угодить его грандиозным по меркам реалий планам. Себе он поблажек позволить не может никак, но видя заспанного и такого уютного в полудрёме Минхёка, даёт ему возможность просыпаться постепенно и с удовольствием, какое по силам организовать. И он даже не пытается поцеловать его, ведь если попробует, сдаст себя с потрохами, чего сделать никак нельзя. — Сегодня, — только и отвечает он, прежде чем дотронуться до темных спутанных волос и почувствовать что-то очень тяжёлое и гнусное, закованное внутри своего сердца. «Хён, ты ведь помнишь? Я просил тебя…» Недавний монолог Чангюна слишком хорошо отпечатывается в памяти. Не грозный, просящий вид тонсена заставляет чувствовать вину и перед ним, и перед Минхёком, но разве понимают они всю ту горечь, что пропитала Хосока за последний год? Он не устал оплакивать, он устал жить. И жить ему хочется только тогда, когда он видит перед собой Минхёка, прямо как сейчас — он потянется, побормочет что-то о приснившемся, скажет, что проголодался, и с удовольствием примет приглашение на завтрак и весь последующий за ним день. Список дел не такой уж большой, но отклоняться нельзя, ведь этот день закончится безвозвратно. Раньше Хосок не придавал значения любому и каждому дню, происходившим событиям и мелочам. Спустя год он ещё не осознал, как круто изменилось его восприятие незначительных вещей и даже неурядиц, что если и были теперь, то, кажется, редко или почти никогда. Где-то на уровне предлагаемой человечеству истины подспудно Хосок понимал: важно то, что случается, но важнее отношение к случившемуся. Тот или иной оттенок возникающей эмоции здесь и сейчас — это то, что проложит путь в целую жизнь, какой бы длинной она ни была. Но она, жизнь, думает Хосок, может оказаться слишком короткой. И прерваться некстати. Удачного времени для смерти нет. — Почему я ем один? — дуется Минхёк, выдергивая Хосока из своих мыслей, и обиженно скребёт вилкой по тарелке. — Потому что это был сюрприз для тебя, что непонятного? Хосок отшучивается и смеётся почти правдоподобно. Ему всё же стыдно за свои мрачные мысли в такой час. Час, когда ему по силам вернуть себе тот год без потерь и горя. Это невежливо по отношению к Минхёку, и он быстро исправляется, обращая все свое внимание к нему, что становится наконец самым правильным и нужным обоим. Всё идёт так, как необходимо этому дню. Сюрпризы заканчиваться и не думают: Хосок собирается отвести Минхёка на прогулку в их любимый парк, посетить не менее любимый ресторанчик, где подают морепродукты, а потом посмотреть пару тематических фильмов, греясь у камина. Всё это звучит замечательно, и Минхёку нравится такая активность со стороны его парня, что обычно бывает безумно занят работой. В итоге, стоит им оказаться по дороге в парк увлеченными друг другом и непотопляемой атмосферой Рождества, как внезапно возникает потрясающая идея — Минхёк видит каток и не может удержаться. Он тянет Хосока за руку, как маленького, потому что тот слишком, по его словам, взрослый для такого, и не понимает, чересчур радостный, что тот волнуется и почему. — Ну давай, — сияет Минхёк, — когда ещё выпадет такой шанс? Хосока пугает это людное место, и он не может раскрыть причину своего страха. Выходит так, что он, так долго и с трепетом ожидавший этого момента, проваливается в пропасть своей горечи при любой возможности им насладиться. Неприятность в том, что он не в состоянии признаться об этом Минхёку, потому что это погубит всё, и другого шанса попросту не подвернётся. Наверное, соглашается в итоге он, Минхёк всё-таки прав. Никогда ещё Рождество не было таким волшебным и прекрасным. Оно сказочное и было бы таким даже без прекрас в виде украшений, витающих в воздухе ароматов, развлечений и особого настроения. Это Рождество самое лучшее лишь потому, что оно сегодня. С ним вместе. Накрывает Хосока и уносит не во всю эту праздничную, преувеличено радостную, нагроможденную ожиданиями атмосферу, а в собственный мир в области вполне оформившихся в мечты надежд. Всё более чем прекрасно, даже если на самом деле это совсем не так. Они кружатся по льду, обгоняя и догоняя друг друга, объезжают многочисленных людей, встречающихся у них на пути, и в исключительные моменты хватают друг друга за руки. Дыхания порой не хватает с непривычки, и оно рваными облачками порхает в свежий морозный воздух. Льется смех и он компенсирует недостаток тепла; всё порывисто устремляется в направлении того пресловутого наслаждения моментом, которое раньше пусть и было достижимо, но не осознано; молочные день окрашивается в сизый вечер, и вокруг мерцает абсолютно всё. Хосок выдыхается постепенно, просит перерыв и отъезжает в сторону, наконец отвлекаясь от стороннего и концентрируясь на главном. Некоторое время он просто наблюдатель, и его роль становится такой важной в присутствии Минхёка. Он смотрит только на него и старается запомнить максимально многое: его плавные, не сравнимые с его, движения, яркую улыбку, озаряющую пространство, искрящиеся радостью глаза. Идёт мелкий снег, и каждый кристаллик отражает, приумножая, его сияние, тает вблизи его кожи, ложится на волосы и заставляет улыбнуться обоих. В понимании Хосока красивее Минхёка в этом толстом вязаном шарфе нет никого, потому что он просто с ним, в их день, который так жестоко вырисовывает мираж благополучного будущего. Звон колокольчиков вдалеке оттеняет ту неспособность остановить или повернуть время вспять, о какой беспрестанно сожалеет Хосок. По позвоночному столбу будто ползет змея, резко окатывает жаром, и вся рисованная беззаботность тает, как снежинка над чашкой горячего шоколада. Снова вспоминаются Чангюн, его слова и долгие месяцы совместной работы. Та дружеская помощь, чтобы только Хосок не сделал с собой что-нибудь, потому что мог, и Чангюн бы его понял. Понимает до сих пор, поэтому и просит, требует одного. «Пообещай, что это будет последний раз» И Хосок обещает тогда, хотя и не говорит ничего утвердительного и надёжного, кивает неуверенно, и боится, до сих пор боится не исполнить обещание. Постепенно небо темнеет и силы расходуются на простую прогулку до кофейни. Планы исказились, но, как оказалось, Хосоку совсем не жаль. Минхёку это было нужно, и главное лишь, чтобы их не заметил никто из друзей и знакомых — такое правило определил для себя Хосок в самом начале и ни разу ещё не нарушил, что позволило ему продолжать. Порой он чувствует себя двуличным, но подобный побочный эффект ерунда по сравнению с счастьем, которое наполняет его теперь. Счастье, на самом деле, исчисляемо. Он уверенно может сказать — сейчас его много. И когда они возвращаются домой, уставшие даже больше, чем предполагалось изначально, счастье переполняет их обоих. — Мы так давно не проводили праздники вместе, — устало подмечает Минхёк, стягивая с себя теплый свитер, и, обессиленный, усаживается в кресле. — Что это? Лучший день в году? Мало сказать, что Минхёк оказывается чертовски прав, даже не зная ничего. И Хосок ему не скажет ни когда они будут, как и собирались, греться у камина перед ноутбуком, ни когда Минхёк будет засыпать на его плече. Хосок спросит себя позже: этот день лучший, потому что сегодняшний, или таковой как раз по той причине, что последний? Пока на экране неспешно транслируются титры, Хосок озвучивает то, что должен был говорить каждый день все эти пять лет. — Минхёк-а. — Что? — Я люблю тебя. И Минхёк довольно улыбается, обнимая Хосока, бормочет, что тоже и очень. От этого тепло, затем горячо и невыносимо, потому что Хосок знает, что он теряет силы, и когда заснёт, больше не проснется. Ему маниакально хочется нарушить данное обещание, он раздумывает о том, чтобы его разрушить в любую секунду, и останавливает лишь нежелание Минхёка напугать. Возможно, Минхёк увидит какой-то сон перед тем, как исчезнет, и потому Хосок стремится создать комфорт, не прерывая своих объятий и нежных фраз, едва различимых на фоне приятно потрескивающего огня. Уже не нужно ни музыки, ни картинок, ни мерцающих огней, ведь их праздник, их день уходит, и они за ним. Безвозвратно.

___

Скоро рождество, и Хосок сделал всё, чтобы закончить процедуру как раз к двадцать четвертому декабря. Чангюн помогал ему на протяжении всего года, но мрачнел с каждым днём — так сильно одержимость друга его не пугала ещё никогда. — Хён, — отключая приборную панель, начал Чангюн, пока Хосок увлеченно делал записи. — Прошел почти год. Хосок на секунду отвлекся, а затем вернулся к своему занятию. На тот момент он не был дома вот уже четыре дня, и это стало нормой. — Так вот, я хотел сказать… — напряжение разом расслабило Чангюна, и он, раздосадованный, поник, сидя в рабочем кресле. — То, что благодаря твоей технологии мы могли вернуть его к жизни, уже многое. Но это не должно продолжаться вечно. Хосок вдруг остановился, отложил записную книжку и снял очки, посмотрев наконец младшему в глаза, как тот и хотел сначала. Увы, в его глазах не было понимания. — Что ты имеешь в виду? Обоим пришлось перевести дух, поскольку разговор был слишком сложным для той усталости, что накопилась в них после очередного эксперимента. Чангюн хотел деликатно возразить другу, но тот был ослеплён возможностями. — Он умер, Хосок. И даже то, что ты можешь успешно клонировать его самого и даже его воспоминания, не вернет Минхёка. Понимаешь? Хосок промолчал и невольно дал договорить то, что ему совсем не хотелось слышать. — Биологический материал заканчивается, и этот клон последний. Пообещай, что он будет последним. Всё заглохло, а затем всколыхнулось. Споров было не избежать, долгих, неприятных, мучительных. У Чангюна имелось много верных аргументов, но все они обрушивались об упрямство и боль Хосока. Последний понимал только одно — если Чангюн откажется ему помогать, один он не справится, ведь чтобы создать одного клона требуется не менее двух месяцев. Ничего не выйдет в одиночку, и он лишится Минхёка так или иначе. — Хён? Хосок погрузился в тяжёлое молчание, и Чангюн мог только гадать, что творилось у него внутри. Он был непреклонен и не хотел потерять друга в иллюзии. — Прошу. Пообещай. Слова не шли, мысли перемешивались с чувствами до полного исчезновения, пока в душе нехотя зарождалось стремление согласиться. В руках Хосока осталось столь немногое, что он надеялся сберечь его, совсем не думая о других, не думая, как страшно то, на что он каждый раз так смело шёл. Он думал, что в очередной раз претерпевал возрождение и сохранял чувства к Минхёку. Но как бы он ни старался, он не более чем человек, и не мог ничего вернуть. — Хён! Хосок едва вышел из оцепенения и увидел в лице Чангюна непередаваемую скорбь, словно это он погибает у него на руках. Нечеловеческих усилий стоило признать, но он сделал это и, осторожно кивнув, пообещал, что в Рождество, когда вновь встретится с Минхёком, позволит уйти ему навсегда.

___

Он с трепетом ждал каждое Рождество, но из-за дел редко мог отпраздновать его с любимым, как хотели они оба. Этот день он ждал сильнее прочих, и он, несмотря на сильнейшее сопротивление, принял — его смерть в рождество.