I got summer on my mind

Чангюн лежит на диване и давится дешёвой малиновой газировкой, такой же ядовитой, как его пропахшая табаком футболка с принтом из вытертых частыми стирками черепов. Кихён утверждал, что это маджента, но Чангюну похуй на цвета и оттенки, пока можно затянуться, и в запасе есть немного дури до следующей недели. В запасе есть ещё вчерашние пакеты с фастфудом из ближайшей забегаловки и пара презервативов, что потихоньку забывается в опьянении и становится, как всё накопившееся дерьмо, чем-то неважным. Впрочем, незащищённый секс они практиковали и раньше, поэтому Чангюну похуй вдвойне. Со стеклянного столика дымят какие-то ароматические палочки и маленькие свечки, рядом мерцают в прерываемом сквозняком свете разноцветные леденцы, и Чангюну хочется взять парочку, положить на язык и буквально удариться в сон с привкусом аниса, мяты и прочей дряни в составе этих конфет. Ещё ему хочется взять Кихёна, но для этого он слишком слаб. Раны на запястьях чешутся и болезненно нарывают, напоминая о себе, и это, собственно причина того, почему они оба здесь. Кихён говорил, что надо быть на всю голову отбитым, чтобы кончить в одиночку эту гребаную жизнь, и что у него не так много друзей в резерве, с кем он мог бы сделать это после смерти Чангюна. Будучи пьяным и зареванным, Кихён не смог, как следует, оказать пострадавшему от душевных преследований другу первую помощь, да и, прямо скажем, в трезвости и здравом уме у него вышло бы не лучше, но в какой-то момент он стал убедительным, и Чангюн просто остался сидеть у него на коленях, сжимая в руках пачку салфеток. Как маленький ребёнок, он просто поверил старшему мальчику, что вести аморальный образ жизни лучше, чем вообще никакой, и вся эта вера превратилась в калейдоскоп разогреваемых на углях эмоций. Что-то есть в том, что Кихён, лёжа на полу рядом с протертым и прожженным диваном, подпевает старым песням, звучащим по радио, и красиво затягивается почти истлевшей сигаретой, после чего заботливо тянет ее Чангюну и наблюдает за ним полуприкрытыми от непосильной тяжести глазами. Другой рукой он гладит себя через плотную ткань джинсов, на его сухой бледной коже проступают бледно-васильковые вены, и Чангюну становится похуй на всё остальное в этом захолустном отеле, городе или даже мире.

- Это кровь? Какого черта произошло? - Ебанный ты сопляк, я не буду тебя хоронить, даже не проси меня об этом! - Нужно быть идиотом, чтобы сдохнуть вот так. Мне грохнуть тебя, или ты поймёшь сам?

У Кихёна чудный голос. Когда он поёт, Чангюн забывается. Кихён может орать на него, стонать ему в шею или молчать, но Чангюн забудется в любом случае. Просто ему до ряби в глазах хорошо.

- Сделай так ещё... Да, вот так... - Не вздумай... Кончить раньше... Меня.

- Я никуда не уйду, забыл? Заруби себе на носу.

Кости словно натерты наждачкой, а мышцы залиты гипсом; веки безумно тяжёлые и наверняка красные - глаза трудно удержать открытыми. Но Чангюн, как будто и не он вовсе, спокойно и меланхолично обхватывает протянутую Кихёном сигарету, втягивает, выпускает маленькое неуклюжее кольцо и улыбается. По комнате могут бегать разъярённые тигры, из кранов может литься кислота, пол может исчезнуть, но пока Кихён рядом, Чангюну всё равно.