I got summer on my mind

Скрип старой иссохшейся деревянной двери пронзил и без того мрачный коридор. Хёну ловко покрутил в руках связку ключей и закрепил карабин на ремне брюк, чтобы ничьи руки не умыкнули её из заднего кармана, как в прошлый раз… Ветхий паркет продолжил унылое скрежетание под ногами Хёну, и тот вдруг, шагая осторожно вдоль такой же старой стены, уловил в том высокий пронзительный смех, однажды услышав который, уже не смог бы забыть никогда. Маленький заброшенный театр продолжал жить в своём увядании, когда Хёну его навещал. — И что же, вот так и уйдешь? Хёну ощутил резкую противную дрожь в спине, вмиг затормозив. Это навязчивое мяуканье над ухом пугало его каждый раз вне зависимости от его готовности услышать и ответить самым достойным образом. — Если продолжишь так подкрадываться… Но не успел Хёну, собрав всю уверенность, договорить почти не дрожащим от испуга голосом, как дух, витающий справа от его плеча, метнулся сизым облачком и обернулся прямо перед ним в самом лучшем своем обличии. — Я думал, тебе нравится. Призрак обнажил в косой улыбке белоснежные зубы, пытаясь, видимо, кого-то этим очаровать. Но кроме Хёну этот театр не посетил ни один живой человек за последние сто лет, стало быть, всё обаяние призрака было направлено на него одного. — Нет, не нравится, — делано с раздражением бросил Хёну и прошел дальше, намеренно соприкасаясь плечом с неживой фигурой. Полупрозрачное облако развеялось мелкой пылью, оставляя брешь на половину груди, и призрак с грустью опустил голову. — Я, между прочим, ждал тебя… Продолжая идти по узенькому коридору сквозь висящие нити паутин, точно через непролазные джунгли, Хёну обернулся к Минхёку, и сердце у него дрогнуло. Призрак юноши был мертвецки бледен и опечален, кожа покрылась мелкими трещинками и вот-вот готова была осыпаться, как старая глазурь, края некогда красивого щёгольского костюма колыхались в воздухе рваниной, будто бы медленно истлевая прямо на глазах, а темнота вокруг, прерываемая только струйкой света маленького светильника, становилась гуще. Хёну было известно, что всё это не более, чем игра, и Минхёк не осыпется трухой безвозвратно, как бы мастерски с ним ни играл, но не мог он оставить его одного, когда в нём так нуждался этот старый капризный призрак юного актёра.

___

От Минхёка ничем не пахло, кожа его не была ни теплой, ни холодной, и голос… Голос всегда звучал, точно проходя через препятствие, глухо отражаясь от стен. Касаясь нежной кожи, становившейся плотнее, когда Минхёк этого хотел, Хёну терял привычную рациональность, словно зерна рассудительности и благоразумия в нем отродясь не было. Словно все его странные увлечения историей и антиквариатом, забытым или брошенным, самые верные, прогулки по сгоревшему столетие назад театру — его долг, а встречи с одиноким призраком, что был не многим моложе этого театра, — самое правильное, к чему подталкивало его глупое сердце. Когда Минхёк, любитель впечатляющих представлений с собой в главной роли, так искренне цеплялся за него своими хрупкими руками и сжимал его так сильно, как только мог, Хёну чувствовал себя точно на своём месте. И даже вспыхнувший, потрёпанный, уходя, бормотал что-то о том, что это случилось в последний раз, всё равно возвращался обратно, пусть под самым нелепым предлогом. — Придется вернуться снова… — хихикал Минхёк, теребя связку украденных в очередной раз ключей. И Хёну обязательно, почти правдоподобно сетуя на свою невнимательность, придёт к нему опять.