I got summer on my mind

      В палатах много света. Он отражается от белых стен и усиливается, кажется, тысячекратно. Этого, думается порой, слишком много для одного. Беспощадно много для одного тонущего в своей невыносимости человека.       Трудно поверить, что отсутствие цвета, почти полное — звуков и запахов, может раздражать. Непорочная белизна пространства не очищает разум, как можно ошибочно полагать, не делает легкой душу, она давит многотонной плотной массой. Она раздавливает.       И тянет.       Вверху тихо, едва слышно, как шепчет прогоняемый системой вентиляции воздух. В нём нет и доли обыденных запахов, какими пропитаны палаты любой другой больницы. Воздух этот чертовски чист, гораздо чище, чем на улице, но... Невозможно сравнить наверняка, убедиться лично, оценить, вдохнув полной грудью. В палатах нет окон, ведь окна наружу — большая роскошь для тех, кто пошел по скользкой дорожке. Для них теперь не то что дни - и ночи не те: без сияния фонарей, мерцания звезд на небе, шума проезжающих машин и стрекотания сверчков. Тихо.       Наверху, под самым потолком, закреплена камера. Она видит всё и ведет круглосуточную слежку. А он видит лишь приходящих-уходящих работников и мелькающие лица их, шагающих по коридору, через маленькое убогое отверстие в двери. Ему хочется иногда, чтобы и его, отверстия, не было вовсе.       Каким же зыбким оказался привычный мир, как ловко сменились декорации, появились новые действующие лица, навязались роли. Всё вокруг — самая настоящая пытка, сравнимая разве что с болями раковых больных последней стадии. Выхода нет ни самому заключенному, ни его бесконечным мукам, что невозможно выплеснуть; душевные страдания метко бьют в сопровождении со скукой, от которой тоже не избавиться никак. Каждый день по кругу в веренице проклятых однотипных процедур. Уж лучше бы, думал он, оставили совсем в одиночестве и дали окончательно сойти с ума. Но всё это - их наказание. Это его попытка вернуться в общество и вернуть то, что потерял.

___

      Шин Хосок с начала и до самого конца не бредил возвращением, не то чтобы горевал и по камере, которая еще пару месяцев назад была его персональной темницей там, в тюрьме. Возвращаться ему было некуда, и он просто не знал, что делать дальше. Только отчего-то жить еще хотелось, и уж точно не так, как тогда и, пожалуй, все предыдущие годы жизни.       За несколько недель Хосок добился удивительного единения со зверем внутри себя и позволял время от времени ему вырываться наружу. Им обоим нужно было выживать, бороться за выживание. Лишь так, договорившись со всеми воплощениями демонов, таившихся внутри него, Хосок мог находиться на плаву и приблизиться к осознанию происходящего в его жизни. Жизни, которая ему уже почти не принадлежала, а творившееся вокруг больше напоминало удивительный кошмар.       Хосок не спал подолгу по разным причинам. В какие-то дни его одолевали кошмары, а иногда он намеренно погружался в размышления, отчаянно ища решения, словно найдя, он смог бы всё изменить, исправить. Он знал, что это невозможно, но продолжал заниматься воображаемым поиском. Он сидел на кровати или ходил из стороны в сторону, усталым и неуверенным взглядом всматривался в белые стены. Так и в очередной раз, лежа на теплом под действием температуры собственного тела одеяле, он глядел перед собой, едва заметно водил пальцами по хлопчатобумажной ткани. Вероятно, думал о чём-то тревожном...       Но нет, мысли, равно как и воспоминания, не путались, не стирались, отнюдь, они были выстроены весьма занятно и являли себя вновь и вновь, проигрывались одна за одной, точно старая пластинка. Многократное повторение мыслей, действий медленно убивало что-то внутри Хосока, оголяя инстинкты, те самые, что осуждались окружающими людьми и усиленно ими подавлялись.       Раз! Стоило Хосоку подумать о той безликой массе, какой представлял он работников больницы, как пальцы сжали в напряжении простынь. Два! И перед глазами вновь появляется картина, произошедшая несколькими днями ранее: он бьёт принесенную посуду, швыряет поднос, едва не угодив в медсестру и видит, как ей страшно, противно, как она желает убежать отсюда не меньше его... Но после уже не видит ничего.       Руки потеют. Ткань, сжатая в кулаке, промокает, впитывая пот — это следы ярости. Он отвлекается на это и ему становится чуть спокойнее, хоть ничуть и не лучше в очередной раз.       И ничего.       Если бы Хосок пробыл здесь несколько дольше, он бы знал до секунды время появления очередного исполнителя, знал бы наизусть все его движения, помнил бы мерзкий скрип каблука его туфель о кафель и темп его речи до тошноты. Но до него ни звука не доходило из коридора - абсолютная тишина, изредка нарушаемая треском ламп. Ни шагов, ни чужих голосов, нет никакой возможности услышать хоть что-нибудь, ни шанса подготовиться к гостю и со всем гостеприимством принять холодный взгляд его, казалось, стеклянных глаз.       Короткий писк. Хосок снова вздрагивает, словно впервые услышав. Звуковой сигнал оборвался, на пороге возник беловолосый, худой, как щепка, парень.       Шин ведёт себя так, будто его нервируют такие визиты, и именно на этом парне он хотел бы выместить весь накопленный гнев. Пытался ли он сдержаться? Пытался ли избежать последствий столкновения с ним? Почему-то исключительно это бледное красивое лицо сбивало с толку, вызывало уйму вопросов. Наверное, существовало объяснение возникавшей тревоге, бьющей и по голове, и в грудь, по рукам, и по ногам... Но до него Хосок на тот момент не добрался.       Ли Минхёк, непринужденно прошагав вперёд, опустился на табурет и оказался перед испытуемым, довольно угрюмым и спокойным, как показалось Ли. Он не выдержал обычной своей паузы и острого, как стрела, зрительного контакта. Хосоку было почти всё равно.       В руках исполнителя была кипа бумаг, одна из них, что покоилась в конце пачки, ловким движением руки была извлечена блондином и поместилась на самом верху, прямо под ладонью. Оказавшись под нужным выверенным углом, листок являл собой послание, — совсем не то, с какими Минхёк посещал других испытуемых каждый день.       Хосок бросил небрежный взгляд в его сторону, и этого было достаточно, чтобы зацепиться за написанные на обороте, обращенные именно ему слова. Что важно — написанные от руки, возможно, в спешке слова:

"Почему ты отказываешься от еды? Не нужно."

      Молчание.       Хосок положительно не понимал, и то было не в его духе. Соскочить с места, начать кидать вещи и выплевывать ядовитые слова в ярости - этого от него ждали. Хосок негодовал и тихо "безучастно" ждал. Почему этот парень делает такое? К чему слова... от руки, так разительно отличающиеся от тех, что ему приказано говорить? От него не веет беспокойством, да и не должно. Он не должен "говорить" с испытуемым. И уж точно не должен помогать.       Но он явно лелеет какой-то план. Он смотрит пытливо — что становится заметным, когда сквозь ледяную стену беспристрастности проглядывается волнение. Хосок пусть резкий и вспыльчивый порой, а вовсе не слепой и не глупый, чтобы не заметить это. И уж тем более не полный идиот, чтобы доверять кому-либо в этих стенах — и до последнего не доверяет ему. Особенно ему.       Минхёк, естественно, не услышав никакого ответа и не увидев значительной внешней реакции, вынул еще один листок и поместил на место предыдущего.

"Тебе следует делать то, что они хотят от тебя"

      На сей раз Хосок обратил должное внимание на обращение, он помедлил, перечитал предложение дважды, потому что с губ исполнителя срывалось совершенно иное:       — Последний приём пищи?       Хосок отвернулся. И не потому, что на Минхёка не желал смотреть, не для того, чтобы показать свое равнодушие к его затее.       — Позавчера вечером, — ответил он спокойно.       — Не мучают ли вас боли?       — Нет. — Хосок повернул голову к гостю, внутри от увиденного всё скрутило, хотя до этого он был в порядке — о том он не лгал.       Глаза Минхёка распахнулись широко, блестели ярко и даже вызывающе жалобно, рот был приоткрыт, словно Ли собирался сказать что-то возмущенное и только вбирал воздух, совсем не выдыхая. Должно быть, он сам себе не отдавал отчет, что в этот самый момент выглядит так жалко... Так живо. Пальцы сжимали новый лист бумаги:

"Пожалуйста"