I got summer on my mind

      — Давай я покажу тебе.       Туман рассеивается, Кихёна будто переворачивает мощный поток воздуха и ставит в нужное положение. Кихён вроде бы каким-то образом парит, но вес собственного тела, вернее того, что от него осталось, почти не ощущает, поэтому судить о чем-либо с достоверностью сложно. Точно он может определить лишь то, что перед ним дом Чангюна, и он способен заглянуть внутрь.       Тот, кто пообещал Кихёну исполнить его просьбу, не соврал, и теперь у него есть возможность заглянуть в будущее с такой легкостью, словно это решается всего лишь нажатием нужной кнопки. Однако Кихён и не пытается радоваться заранее.       — Смотри.       Кихён чуть склоняется вперед, часть стены вместе с крышей исчезают, благодаря чему показывается комната изнутри, и ему не придется подглядывать в окна. От любого движения влево или вправо ему приоткрывается больше — любое место в доме, так что он сможет увидеть всё, что только захочет. Если захочет.       Искреннее удивление проходит быстро, его сменяет волнительное ожидание, горечь, невозможность собраться в моменте. Кихён задумывает задать вопрос своему проводнику, содержание же этого вопроса ускользает мгновенно, стоит ему услышать то, как замок входной двери открывается снаружи. Вдруг всё становится обыкновенным, приземленным и родным в каждом предмете. На рабочем столе перекидной календарь — март, значит, прошло около восьми месяцев. Рядом, на полу, неизменно стоит гитара, притронулся ли к ней Чангюн хоть раз за это время? На полках, возможно, прибавилось книг, но настольную лампу, как хотел, он так и не купил. Кровать заправлена наспех, даже более неопрятно, чем обычно. На прикроватной тумбочке несколько листов, исписанных плотно и не очень аккуратно, Кихёну они кажутся знакомыми…       Чангюн входит неторопливо, устало, не заботясь о том, как вешает куртку на крючок прямо на капюшон, как шнурок от кроссовка развязывается и затаскивается под подошву, как рюкзак накренился и готов свалиться с шкафчика. У него вид утомленный, рассредоточенный, и все равно у Кихёна там, где должно быть сердце, что-то реагирует очень ярко. Ему бы Чангюна утешить и утешиться самому, да только ему не позволят. Остается только попытаться восстановить дыхание, немного успокоиться и продолжить наблюдать, чтобы что-то там важное для себя увидеть.       То, что заставит его не передумать.       Это оказывается сложнее, чем он предполагал.       Чангюн стягивает с себя черную водолазку, видно, что он делает это с усилием, а потом падает на кровать, как есть. Его поза не совсем комфортна, но он не собирается ее менять, просто лежит то открывая глаза силой устремленного в никуда взглядом, то закрывая их и, может быть, попадая в пучину определенного сорта мыслей. Кихён никогда не мог прочитать его до конца. Ему это даже нравилось.       Немного расслабившись, Чангюн тянется к тем исписанным листам. Он держит их, но очевидно не наберется духу прочесть. Кихёна озаряет — это те самые песни, что они написали вместе. Ему становится отчасти понятна та боль, с какой он хранит эти тексты, потому что сам её испытывает. Прямо сейчас.       В своем нынешнем положении Кихён не может ничего сделать, однако разум работает по-старому: всё еще устремляет желания того, чему нельзя произойти. От этих противоборств внутри ему неумолимо тревожно. Ему хочется, чтобы этот сон был таким, каким он хотел бы его видеть, чтобы почувствовать облегчение. Достаточно было бы иметь возможность подойти к Чангюну, присесть рядом с ним, не мешая, но с участием, провести рукой по его щеке, увидеть последующую улыбку, ощутить его ладонь поверх своей. Сделать всё это с чуть большей нежностью, чем было когда-то. Если бы это как-то улучшило положение вещей, то Кихён действовал бы именно так.       Фантазия прерывается звонком. Чангюн оставляет тексты, спешно поднимается и проходит открывать дверь, за которой оказывается Минхёк. Кихёну хватает лишь нескольких деталей, чтобы понять, к чему всё идет.       Они обмениваются стандартными фразами, словно виделись совсем недавно (вчера или утром?), а потом обнимают друг друга, и неясно, кто является инициатором, это происходит как бы совсем естественно и само собой. И это не дружеские объятия, Кихён более чем уверен по одному тому, как Чангюн комкает и сжимает футболку Минхёка на спине и позволяет Минхёку устроить подбородок на своем плече дольше десяти секунд. И даже еще дольше, слишком долго. Развернувшееся перед Кихёном ничего не меняет, и это самое страшное.       Кихён пытается отвернуться, что не выходит совершенно, глаза закрыть не может тоже, хотя и старается изо всех сил. Проводник замечает его усердие и предлагает прокрутить дальше. Кихён соглашается.       Внезапно свет гаснет, а затем вспыхивает снова. Перед Кихёном тот же дом, только иная обстановка. Он уже с большим волнением и поставленной четко целью исследует всё: в коридоре сделан ремонт, там больше обуви, больше верхней одежды; в ванной две зубные щетки вместо одной; в спальне нет старых исписанных листов, только наконец настольная лампа на столе, новый блокнот и гитара прямо на кровати. Стало быть, Чангюн снова начал играть?       И Чангюн и Минхёк на кухне. Они пьют кофе и просматривают сайты с ноутбука, что-то непринужденно обсуждают. Минхёк счастливо улыбается. Чангюн тоже.       Наблюдая за ними, Кихён невольно ощущает, как нервозность перерастает в раздражающее безволие, как он погружается в гипноз, не теряя при этом полноты восприятия, скорее, наоборот, обостряя его. Он смотрит и понимает, что смотреть и видеть это настолько приятно, насколько и невыносимо.Так гадко на душе не было еще никогда, и всё лишь потому, что ему трудно вынести счастье своих друзей, как бы он именно этого ни хотел. Но так ведь и должно быть, спрашивает он у себя, этого ведь он хотел? Чтобы не передумать.       Если бы у него опять появилось тело, он бы убежал, но он может только подумать об этом, хотя и того достаточно, чтобы проводник его понял. Он предлагает ещё:       — Взгляни на это.       Опять темнота и новая вспышка. На сей раз не дом Чангюна и вообще не какое-либо знакомое место, Кихён оказывается на кладбище.       Погода солнечная, теплая, слишком хороша для прогулок в таком месте, но не Кихён выбирает. Он следует за друзьями, что изменились с последней встречи — у Чангюна короткая стрижка, у Минхёка стиль в одежде стал строже, а еще у него белые лилии в руке. Красивые, Кихён такие любил.       Они почти не разговаривают, оба задумчивые, и в конце концов останавливаются у довольно новой в сравнении с другими плиты. Видимо, обоим нужно некоторое время, чтобы собраться, они не торопятся и просто смотрят вниз. Потом Минхёк оставляет цветы у подножия надгробия и крепко сжимает руку Чангюна. Кихёну не сразу удается осознать, что имя на надгробии, как и сама могила, принадлежит ему, но это чистая правда, и от неё к горлу подступает тошнота.       Кихён находится позади друзей, и он совершенно точно не хочет заглянуть в их лица. Там нет улыбок, там нет злости или обиды, они всё ещё полны скорби и, возможно, скучают. Да, наверняка они сожалеют, что их друга не стало так непозволительно рано, но они живы и они вместе. Им хорошо, и кто такой Кихён, чтобы отнимать чужое счастье?       Отсутствие прежнего тела даже к лучшему, потому что Кихён, имея бы его, точно не удержался и попытался бы от него избавиться — хоть на чем-то отыграть своё негодование. Мучая себя, он в упор смотрит на их руки, переплетенные пальцы и незримую силу, с которой они держатся друг за друга. Её наличие обуславливает всё, иначе Кихёну не было бы так искренне больно.       Он уже понимает и без жалких попыток отвернуться — не получится, и просто смиренно копит в себе аргументы. Тексты, гитара, вещи Минхёка, их счастье, в совокупности это перекрывает его амбиции. Это всё по-прежнему не перевешивает его чувств, и всё же если у него есть выбор, он, разбитый и угнетенный, сделает его правильно.       — Не передумал? — снова уточняет проводник. — Хочешь отдать свою жизнь за Минхёка?       Кихён не думает долго, он увидел достаточно, чтобы не передумать. Он конечно же соглашается.