Попытки перевоспитания

      Как Маяковский и думал, Есенин так и не явился в кабинет химии на «занимательную беседу», хотя директор день назад чуть ли не слёзно заявлял ему, Владимиру, что Сергей придёт как миленький в назначенный час. Итог — три часа потраченного впустую времени, испорченное настроение и подколы Пастернака, который искал Володю, а в итоге нашёл без причины (рассказывать о договоре с директором ещё и ему Владимир не стал) очень злого одиннадцатиклассника.       Медленно шагая в тот день домой, Владимир всем своим хмурым видом показывал окружающим, что приближаться к нему близко не стоит ради их же блага. И никто не лез.       Заметив в одном из дворов знакомую светлую макушку, весело о чём-то рассказывающую, Володя, скрипя от злости зубами, подходит к компании тупых (для Маяковского всё было таковым на тот момент) девятиклассников, состоящей из человек трёх-четырёх. Есенин не замечает приближающегося к ним Маяковского и звонко над чем-то смеется своим глупым заливистым смехом со своими дружками, однако вмиг становится серьёзным, когда оказывается резко и грубо прижатым к одной обшарпанной стене какой-то многоэтажки. Сергей шипит от боли в затылке и пытается оглядеться в поиске своих товарищей, однако даже размытым зрением он замечает, что тех и след простыл. Разочарованно вздохнув и сфокусировавшись на ставшей для него в последнее время главной занозой в одном месте, Есенин не видит в его тёмных глазах ничего, кроме устрашающей и леденящей кровь ярости.       — Ты почему не пришёл? — Взгляд этой злой скалы, казалось, пронизывал насквозь, и это, надо признать, действовало, судя по растерянному взгляду Есенина. Говорить, куда именно должен был придти Серёжа, Володя не стал. Зачем? И так всё понятно. Собрав всю свою волю в кулак, Есенин уперся ладонями в грудь Маяковского, пытаясь оттолкнуть его от себя. Получилось с третьего раза, и Володя послушно отступил на пару шагов.       — Разве я обязан? Мало ли что там директор сказал.       Маяковский сжал кулаки:       — Ты придёшь завтра туда, куда тебе сказали, хочешь ты этого или нет. Ты меня понял?       Есенин хотел было возразить и уже открыл было рот, но, услышав хруст костей кулака Володи, резко захлопнул рот, смирившись со своей участью. Вздохнув полной грудью, Есенин поднял руки в примирительном жесте:       — Хорошо, хорошо, парень. Спокойно. Я приду. Без опозданий.       — И только посмей не прийти, — прошипел сквозь сжатые зубы Володя и, в последний раз взглянув на блондина свысока, развернулся на сто восемьдесят градусов и направился домой.       Уже дома, проигнорировав назойливые сообщения от Лилечки в социальной сети, Маяковский отключил смартфон и, стащив у отца в одном из комодов сигарету какой-то иностранной марки, впервые закурил на своём балконе. За это мелкое воровство у него наверняка будет колоть совесть, но это будет позже, да и Владимиру на тот момент было всё равно — табак успокаивал натянутые, как струна, нервы, принося долгожданное удовлетворение.       Смотря на пушистый снег, хлопьями падающий на, казалось бы, уже весеннюю землю, Маяковский выдыхает очередной клубок дыма и протягивает широкую, покрытую маленькими синими линиями вен, ладонь, и смотрит на снежинки, которые сначала плавно опускаются в протянутую руку, а потом сразу же тают, приятно щекоча кожу, превращаясь в крохотную лужицу. Смотреть на данное явление Володя любил ещё в детстве, когда выбегал на улицу, ловил ртом снежинки и тянул мальчишечьи ладошки к небу, чтобы словить белый тающий пух.       Мысли в голове восемнадцатилетнего старосты успокоились, позволяя ему взять себя в руки.       «Неужели ты думал, что исправишь надоедливого мальчишку за пару дней? Как же... — хмыкнув, подумал Маяковский, со злостью выкидывая бычок от сигареты с балкона. — Эта птичка в клетку с первого раза так просто не залетит. Но я не должен сдаваться хотя бы ради Лилечки», — обернувшись назад, Володя с улыбкой взглянул на дальнюю фотографию Лили Брик, висевшую на стене, невольно задумавшись о том, что за свой игнор в сети ему всё-таки придётся извиняться.       Спустя минут пять, поёжившись от холода, Маяковский вернулся в квартиру.

***

      В этот раз Есенин всё же явился в кабинет в назначенное время. Правда, Маяковский не думал, что всё пройдёт настолько плохо.       Это утро началось для Володи привычным звенящим будильником на телефоне, поставленным на семь утра. Так как директор освободил его от уроков, Маяковскому приходилось заниматься подготовкой к ЕГЭ самостоятельно. Однако режим сна, натренированный годами, он сбивать не собирался.       Вот и сейчас, встав с кровати, Володя по привычке идёт в ванную с целью смыть себя оставшуюся сонливость.       Пройдя по небольшому коридорчику, Маяковский кидает короткий взгляд на новенькую, покрашенную белой краской дверь, на которой он видит очень знакомый и по сей день забавный (по мнению самого Володи) рисунок моющегося под душем мальчика, и, открыв эту самую дверь, заходит внутрь, практически сразу натыкаясь на раковину.       Включив прохладную воду, Маяковский подносит широкие ладони «лодочкой» к струе воды и, немного зачерпнув, резко обмывает лицо, смочив короткую чёлку на лбу.       Приподняв голову и заглянув в зеркало, Володя осматривает свое бледное хмурое лицо в капельках от воды. Красные капилляры в глазах говорили о вчерашнем срыве. Курить было плохо, об этом ему твердили всю школу, однако, как думал Маяковский, хоть немного успокоиться позволяют только сигареты. Как в ответ, лёгкие слегка кольнуло, и Володя поёжился. Прозрачные капельки же на пару секунд остановились на остром подбородке Маяковского, прежде чем упасть на белый кафель.       Выпрямившись, Володя берёт в руки пушистое полотенце, бережно оставленное мамой на стиральной машинке, и проводит по лицу, тщательно протирая сонные глаза. Всю ночь Володя провел в думах о Есенине. Надо было придумать тактику, некую схему, по которой надо действовать Маяковскому, чтобы этот хулиган изменил свой путь и пошёл по верному пути, зубря материал и не напарываясь на всяких одиннадцатиклассников, вроде Маяковского. Пару заметок в голове, как и во сне, Володя всё-таки сделал, но забыл про них уже под утро. Менделеев из него был так себе.       Выйдя из ванной комнаты, Владимир направился на кухню с целью позавтракать. Этим утром мама приготовила ему яичницу. Вкуснотища.       Мать Маяковского, Александра Алексеевна Маяковская (в девичестве Павленко) очень любила своего сына и всегда старалась дать ему только лучшее: образование, любовь к поэзии, поддержку (после смерти отца, Владимира Константиновича, Володя стал опорой для Александры Алексеевны, и наоборот), детство, в конце концов. Безусловно, Володя любит свою мать так же сильно, как и своих старших сестер, Людочку и Олечку. Все они в разъездах, так что о матери заботится исключительно он. А в ответ Александра Алексеевна готовит вкусную еду для «Володушки».       Позавтракав, Володя откидывается на спинку стула на кухне и тяжело вздыхает, кажется, от переедания. В этот раз он слишком много себе наложил и не смог отказаться от такого аппетитного запаха, который, собственно, и исходил от блюда.       Так рутинно и прошло обычное утро Маяковского. Ванная-завтрак-уроки-дом. Только теперь вместо уроков была домашняя подготовка, а дом был заменён на встречу с Есениным.       Одеваясь по пути в школу, Маяковский продумывал план действий, и, что бы он ни придумал, везде были изъяны и пробелы. Наплевав на всё это с высокой колокольни и решив, будь что будет, Володя отправился в тот самый кабинет химии. Импровизация ещё никому не вредила. Это Маяковский знал по опыту старосты.       В знакомом до боли холле школы его поприветствовала вахтёрша заведения, его любимая Зинаида Петровна, с явно горячей чашкой чая в руке и включённым шоу «Пусть Говорят» с Андреем Малаховым в маленьком телевизоре возле неё. Русые, в некоторых местах поседевшие волосы, были убраны в строгий пучок, а морщинки на лице и красный платок, в который была укутана женщина, напоминали ему о своей бабушке, пахнущей сметаной и чистым сельским воздухом. Воспоминания о родственнице заставили сердце трепетать от нахлынувшей ностальгии.       — Здравствуй, Володя, — отсалютовала ему чашкой женщина пожилого возраста. — Куда же ты направился?       — Добрый день, Зинаида Петровна. А вот, по делам, по просьбе директора, — выдавив из себя милую улыбочку (а улыбаться Маяковский ой как не любил), Володя, не переобуваясь, прошёл к знакомому кабинету, который совсем недавно он готов был взорвать из-за отсутствующего в нем объекта с пшеничными кудрявыми волосами и невообразимо красивыми голубыми глазами. Чёрт. Володя признал это — глазёнки Есенина и впрямь были прекрасными.       Уже у обшарпанного временем кабинета с табличкой «Кабинет химии» Маяковский внезапно остановился, превратившись в ледяную статую. Внутри аудитории явно кто-то был. И даже догадываться не надо, кто именно.       Сердце неожиданно задало бешеный ритм, ударяясь о грудную клетку. Даже звуки за дверью, казалось, стихли ввиду громких ударов в груди. Как какая-то пятиклассница, увидевшая своего кумира, ей Богу.       И что Маяковский скажет, когда зайдет? «Привет, мелкий озорной гуляка. Я — Владимир Маяковский, и до конца мая буду терроризировать тебя, стараясь превратить в «мимимишного» пай-мальчика»?       Бред.       Глубоко вздохнув, тем самым более-менее успокоившись, Владимир прочищает горло и дергает дверную ручку, проходя внутрь.       В нос сразу же ударил запах всяких спиртов и жидкостей. И, конечно же, пронзительный взгляд голубых глаз Есенина, который сидел за одной из покрашенных в серый цвет парт, загрязнившихся временем, и в чём-то ковырялся, пока, естественно, не зашёл самый угрюмый человек в их школе. Волосы Серёженьки (почему Володя его так назвал — одному Богу известно. Но, смотря на эти вроде бы ангельские глазки и слегка, как раз в меру, женственные черты лица, назвать это чудо Серёгой или Серым... тьфу! Язык не поворачивается)... Так вот, волосы Серёженьки были как всегда растрёпаны, белая рубашка, так изящно смотревшаяся на тонком теле, — слегка расстёгнута на первые две пуговицы, а сам Серёженька смотрел... непонимающе и даже с усмешкой. Рот девятиклассника открывался и закрывался, что значило, что он что-то ещё и говорит, и только щелчок от пальцев тощей руки заставил Маяковского выйти из транса.       — Что уставился? — недовольно спрашивает Есенин, осматривая самого Володю, стоявшего в дверях, с ног до головы. — Лилечку свою продажную внезапно вспомнил?       Это оскорбление его любимой девушки подействовало на Маяковского, как ведро с ледяной водой, а эта искривившаяся физиономия показалась одиннадцатикласснику такой противной, что он невольно опустил взгляд на руки Есенина. Теперь «Серёженька» не казался ему таким симпатичным ангелочком, каким был всего пару секунд назад.       Сердце бешено забило ритм при упоминании девушки, а в мозг ударило слово «продажная».       «Продажная-продажная-продажная...»       — Во-первых, и тебе добрый день, Есенин. Во-вторых, не смей говорить о ней так, понял? Она не такая, а ты ещё не дорос, чтобы тявкать на старших.       Володя подошёл близко к парте Есенина, опираясь на нее руками и заглядывая в глаза Серёженьки, пытаясь показать ему всю злость, что пылала в нем, словно кипящая вода в чайнике. Однако Есенин быстро отвёл глаза, скрывая уже собственную злость и обиду на слова Володи, встал с парты и, обогнув Маяковского, резко тормознул, поворачиваясь к одиннадцатикласснику лицом, театрально вскидывая руки.       — Господи, да это видит и замечает вся школа, кроме тебя самого! Брик лишь использует тебя в благих целях, а ты бежишь за ней, словно маленький слепой котёнок бежит за своей мамашей! Лиля любит Осипа, ведь не зря она с ним так болтается. Ты для неё только как машина для списывания, не более...       Пока Есенин ведал свою тираду, Маяковский, стиснув зубы, молчаливо терпел, в душе в какой-то мере соглашаясь с ним. Однако сердце, глупое сердце нашёптывало ему совсем другое, убеждая, что Серёженька просто завидует их отношениям, ведь у него самого, как рассказывала Лилечка, его Лилечка, не всё так гладко.       Останавливать «нравоучения» Есенина он не стал, лишь опёрся о парту, за которой совсем недавно сидел Серёжа, и ждал, пока тот наговорится, выплеснет свою ярость, бушевавшую в крови.       — ...я-то знаю, о чём говорю, и у меня есть немало доказательств моих слов! Она шлюха. Просто шлюха, не достойная тебя. Ты стоишь большего.       А вот это запрещённое слово «шлюха» переключило выключатель в мозгу Маяковского со «спокойствия» на «полную агрессию», да так, что последнюю фразу Есенина он не услышал. Да уж, с яростью у Володи были проблемы. И как его могла полюбить Лилечка? Кстати о ней...       Маяковский быстро преодолел расстояние, которое было между ним и Есениным и, схватив того за рубашку, прижал к стене, свирепо смотря на Серёжу сверху вниз. Горячее дыхание опаляло кожу шеи Володи, который в один миг покрылся мурашками, это невольно напрягало.       — Она. Не. Шлюха, — медленно проговорил Володя, казалось, приближаясь к Сереже. Маяковский был так близко, что даже чувствовал (да и слышал) частое сердцебиение Есенина, глаза которого были широко раскрыты. Глядя в карие глаза Володи, в которых вовсю властвовала буря, Сережа невольно задерживал дыхание, старался скрыть от Маяковского свой страх. Ведь в школе никто, кроме Есенина сейчас, не доводил его до состояния белого каления, никто не знал, на что способен этот свирепый и наводящий страх одним только своим видом одиннадцатиклассник. — А ты всего лишь веришь всяким слухам, глупый, глупый Есенин. Не удивлен, что девушка, которую любил ты, не любила тебя. Уверен, вы ссорились из-за слухов, которые ходили о твоей бывшей. А ты верил им, как ребенок.       Маяковский как будто плевался выражениями, извергал огненные шары, как дракон, на беззащитного Есенина, в котором отступила ярость, но появилась жгучая обида и ненависть за такие слова. Резко оттолкнув Володю, Серёжа как можно быстрее протёр глаз, как от соринки, и, не смотря на остолбеневшего Маяковского, рванул к выходу.       — Да пошёл ты, Маяковский, — уже на выходе надломленным голосом сказал Есенин, хлопнув дверью.       Этот стук отозвался в голове Володи, к которому наконец пришло понимание происходящего. В груди неприятно закололо, и Маяковский хотел было рвануться за Серёжей, но не стал. Стало обидно, очень обидно за Есенина.       И снова Маяковского с головой накрыла злость. Только теперь она была направлена не на этого юношу, а на себя. Громко зарычав, Володя ударил носком ботинка парту, слегка тем самым сдвигая ее на пару миллиметров. Это помогло расслабиться, но совсем немного.       Немного поразмыслив, Маяковский всё же решает отправиться домой, чтобы не разбомбить этот класс к чёртовой матери. А извинится перед Серёжей он завтра, ибо сейчас, как казалось Володе, Есенин его ни на шаг к себе не подпустит.       Так неудачно и закончился их первый «урок хороших манер».