Попытки перевоспитания

      На следующий день чувство вины безумно и очень жгуче. И очередной снегопад лишь подчеркивает это.       Сидя у подъезда своего дома, выдыхая холодный пар и слушая какую-то горемычную песенку, которая играет в наушниках, Маяковский во второй раз за свои восемнадцать лет решает закурить. И из-за кого? Из-за Есенина, этого невыносимого парнишки, который вторгся в его беззаботную жизнь, устроив там такие «заботы», которых и врагу-то заклятому не пожелаешь. Который просто появился на горизонте и высказал всю правду-матушку прямо в лицо Володи. И не испугался же ведь.       Если смотреть выходку Серёжи под другим углом, то в какой-то степени он... заботился о нём, Маяковском? Пытался предупредить? Открыть глаза, хорошенько встряхнуть и снять, наконец, с него эти розовые очки?       Сердце неприятно кольнуло в груди.       Мысли о Серёже устроили настоящий погром в голове Володи за считанные секунды. Есенин, и заботится о ком-то, помимо себя любимого? Полный абсурд!       «Или... что же тогда получается, за его добро я отплатил злостью, поступив неблагодарно по отношению к нему? И слова, главное, какие подобрал! Знал же куда ударить, чтоб побольнее было!» — со злостью думает про себя Маяковский (А может это просто отголоски совести терзают его медленно чернеющую душу? Кто его знает...) и достает из небольшого кармана купленную совсем недавно пачку сигарет и дешёвую зажигалку. Ловкими движениями пальцев высунув из пачки одну сигарету и просунув между губ, придерживая зубами, Володя чиркает зажигалкой и подносит к не зажжённой сигарете, наконец зажигая её. Вдыхая полной грудью никотин, содержащийся в сигарете, и медленно выдыхая белый клубок дыма, Маяковский не перестаёт думать о везде сующим свой нос Есенине, раздумывая не только о причинах такого с виду нежного поступка Серёжи, но и о том, как попросить прощение у этого мальчишки, при этом не выслушивая потом издевки Давида Бурлюка, который наверняка, узнав об этом, нарисует (или, не дай Бог, напишет) на своей щеке что-нибудь незамысловатое, но обязательно связанное с этим случаем. Чего только стоит тот рисунок, который Бурлюк как-то нарисовал на своей левой части лица. А изобразил он как раз Лилю и Маяковского с Осипом, которые дрались из-за девушки. А перепалки между ними бывали нечасто. Давид всегда смеялся, поправляя свой стеклянный глаз (Брат лишил его глаза, когда те играли. Но Бурлюк никогда не расстраивается, а всегда заявляет окружающим, что это его изюминка.), а вот Маяковскому при драках было не до смеха. В принципе, Володя смеялся редко, и то те «редко» были пару раз с Лилечкой, в основном ходил Маяковский хмурым, словно нахохлившийся ворон, а на лбу всегда виднелись небольшие складки.       — Не хмурься, Володенька, иначе морщины на лбу появятся, — говорил как-то Давид.       Маяковский тогда кивал, как бы слушая и соглашаясь со сказанным, но на самом же деле староста залипал на новую фотографию Лилечки, которая совсем недавно посетила СПА-салон за счёт Осипа. А зря не слушал. Складки придавали Володе возраст, отчего в свои восемнадцать он выглядел на все тридцать пять.       Маяковский вынырнул из воспоминаний только тогда, когда услышал недовольный вздох справа от себя. Слегка поворачивает голову, дыхание сразу учащается, а сердце пускается в пляс только от одного взгляда человека, севшего рядом. Лилечка скрещивает руки на груди, поглядывая на Володю так, словно хочет оставить от него кучку пепла.       — Вова! Ты так и будешь смотреть на меня и молчать? Я вообще-то вопрос задала!       — Прости, — смущённо улыбается Маяковский одними уголками губ, проводя большой ладонью по тёмным волосам на макушке. — Так, что ты спрашивала?       — Как с Есениным движуха? Он сегодня сам не свой был, представляешь? Такой тихий и... — Брик продолжает говорить, однако в душе Маяковского что-то дрогнуло только при одном упоминании Есенина. В его неожиданном спокойствии случайно не ссора с Володей виновата? Надо бы срочно поговорить с ним. — ...так он ни с кем не разговаривал! Даже Мариенгофа послал! Вообще капец! На него не похоже. Ты так на него влияешь, Вовочка, так влияешь!       — Весь день, говоришь, сам не свой был... — задумчиво произносит Маяковский, в раздумии прикусывая нижнюю губу и одновременно вставая со старой деревянной скамейки. — Он ведь ещё в школе?       — Конечно нет, дурачок. Как только у них уроки закончились, так этот раздолбай сразу ломанулся домой, только одни пятки и сверкали, — хихикает Лиля, в глазах которой появляется искра веселья. — Ну я просто в шоке, как будто он и правда стал вести себя намного спокойнее! Да и отсидел он сегодня весь учебный день, мне Маринка рассказала. Не прогулял ни одного урока, представляешь? Володенька, ты просто супер! Еще неделю бы так, Володя, и этот Есенин будет послушным пёсиком, а поводок будет у нас. Эй, что-то не так?       И правда, Маяковский не заметил, как брови сдвинулись к переносице, а меж ними пролегла неглубокая морщинка.       «Пёсиком»? Есенин? Это выражение слишком жестокое и совершенно не подходит Серёже, как бы Володя его и не презирал. Согласившись тогда на сделку с директором, Маяковский не хочет делать из Есенина... пёсика, он просто хочет сделать Серёжу лучше, при этом тот даже не узнает об этом.       Но Лиля же считает иначе. Разве можно говорить так? Делать из человека, нет... личности послушную собачонку, которая при встрече с тобой радостно завиляет хвостиком и сделает всё, что прикажет хозяин?       «Не удивлюсь, — думает Маяковский, — что Осип является её собачкой. Как и я.»       — Володя-я-я, — машет перед лицом своей маленькой ладошкой Лиля, — иди домой, выспись. Совсем меня не слушаешь!       От недовольного возгласа Брик Володя мысленно съёживается.       — Да, ты права. Прости, — непонятно зачем извиняется Володя и уже хочет отправиться к дверям подъезда, однако Лиля внезапно хватает его за рукав.       — А провожать кто девушку будет? — и Лилечка расплывается в своей безупречной улыбочке. Кто-то посторонний, завидев Брик, сказал бы, что у этой девушки улыбка далека от безупречной: в глазах появляется безумный блеск, из-за которого она становится похожей на сбежавшего из психбольницы пациента, носогубные складки привлекают внимание к пухленьким щечкам, а передний ряд зубов, кажется, немного выпирает. И всё же, несмотря ни на что, Володя считает её улыбку самой лучшей на свете. И только он хочет на выдохе сказать «да», как из-за спины слышится чей-то голос:       — Я провожу, Маяк, не волнуйся. Иди проспись, — Володя вздрагивает всем телом, однако на лице всё то же безучастное выражение и, повернувшись на голос, Маяковский замечает Осипа. Но откуда? Неужели, зараза, следил и нагло подслушивал?       — А ты чего же, Осип, подслушивал, мразота ты эдакая? — спрашивает Маяковский, сверху вниз глядя на парня.       — Полегче с языком, молодой человек, — цитирует Осип, а Маяковскому от таких слов только и хочется хорошенько ударить себя ладонью по лбу. А парнишка-то времени зря не теряет, хватает Лильку под ручку и, оставив злого и недовольного Володю одного около подъезда, машет рукой на прощание.       — Прощай, неудачник-заучка.       Володя рычит и, нащупав свободной рукой ключи от квартиры, сильно сжимает их, вымещая всю свою злобу, накопившуюся за день и сейчас, на невинных железках. Будь на месте Володи кто-то другой, то у этого человека в эту же секунду случился бы нервный срыв. Маяковский же пережил смерть отца, а также двух своих братьев*: Константина (мальчик умер в трёхлетнем возрасте от скарлатины) и Александра (умер в младенчестве от воспаления лёгких). Володя знает, как переживать грустные события, при этом не впадая в депрессию и не теряя себя. А плюс один балл к Осипу в таблице «Сердце Лилечки» он и подавно переживёт и сдаваться не будет. Более того, факт, что Лиля сдаст все экзамены на «отлично» только благодаря Володе, перевесит все нынешние баллы Осипа.       Улыбнувшись той мечте о будущем с Брик, Маяковский разжимает кулаки, чувствуя небольшой отголосок боли в ладонях от недавно впившихся в кожу ногтей. Подходя к двери подъезда, Володя ставит перед собой цель: во что бы то ни стало помириться с Есениным и продолжить уроки хороших манер.

***

      Утро, на удивление Володи, выдалось солнечным и тёплым. Снег, лежащий на ветках деревьев, блистал под лучами яркого солнца, птички внезапно стали тихо, но весело напевать свои песенки, а под окнами квартиры Маяковских, на скамеечке, сидели довольные встречей старушки, наверняка обсуждавшие очередную девицу, невинно прошедшую мимо, либо же пенсию, которую по каким-либо причинам им не выплатили. Или же выплатили, но не так много, как они рассчитывали.       «Это знак», — наблюдая за преобразившейся погодой, думает про себя Володя, когда раскрывает окно на распашку и вдыхает уже по-настоящему весенний воздух. Прохладный ветерок воздушными волнами охватывает сонное мальчишеское лицо, из-за чего окно всё же приходится закрыть.       Взглянув на настенные часы, которые показывают без пятнадцати два, Маяковский в один миг оживляется и бежит в ванную, чтобы наконец привести себя в порядок.       «Жди меня, Серёжа», — думает Володя, прежде чем щёлкнуть замком в ванной. Старая привычка ещё с тех времен, когда с ним жили сестры.

***

      После ванны, Маяковский в один миг надел первое, что попало под руку (к счастью для Володи, это была школьная форма), ещё раз взглянул в зеркало и, пожелав самому себе удачи, побежал в школу.       Как и думал Володя, в холле школы его встретила пожилая вахтёрша, Зинаида Петровна, привычно отсалютовав чашечкой горячего зеленого чая. За этот короткий промежуток времени она привыкла к вот такому вот внезапному приходу Маяковского, а-ля «приду во сколько мне вздумается», так что лишних вопросов она не задавала, а лишь поздоровалась, приветливо улыбнувшись.       — И вам доброго дня, Зинаида Петровна — наспех здоровается Володя, привычно натянув на себя улыбку. Кажется, это уже вошло в привычку. Фальшь.       Маяковский выискивает взглядом Есенина среди девятиклассников, весёлый гул которых, наверное, слышится даже на третьем этаже, и находит, однако сейчас Серёжа не один. Вроде, это Цветаева, Маринка Цветаева, староста девятого «Б». Ну конечно же. С ней договориться особой проблемой не будет. А вот что насчет Есенина... Судя по его лицу, думает Володя, тот явно не в духе.       Шумно выдохнув, Маяковский всё же набирается смелости (в конце-то концов, не влюблённый подросток же) и шагает по направлению к ним.       Не видя никого и ничто, Володя, наверное, в сотый раз слышит в свой адрес и оскорбления, и упрёки, и вопли боли от того, что Маяковский наступил кому-то на ногу (это он ощущает самолично), однако одиннадцатиклассник упорно игнорирует окружающих, его взор в упор устремлён на пшеничного цвета шевелюру, которая с каждым широким шагом Володи виднеется всё ближе и ближе, и наконец оказывается в нескольких шагах. Владелец же этой шевелюры, кажется, не обращает на Маяковского никакого внимания, и это раздражает и так хмурого Володю, который решает привлечь к себе внимание негромким кашлем. И вот, две пары глаз, голубые и зелёные, устремляются прямо на него. Есенин сразу же устремляется к выходу, однако путь к отступлению преграждает длинная рука, и несложно догадаться, чья.       «Пытается убежать, чёрт. Не получится», — с ухмылкой думает Маяковский и опускает голову, чтобы заглянуть в растерянные глаза Серёжи.       — Нужно поговорить. Идём, — решительно говорит Володя, и по его тону понятно, что ослушаться его означает собственноручно нажать на курок пистолета, направленного прямо в сердце. Повернувшись к Цветаевой, он продолжил: — Прости, Марин, я ему кое-что задолжал, — и, не говоря больше ни слова, схватил сопротивляющегося девятиклассника за руку, удивляясь теплоте и влажности его ладони (Есенин что, волновался?), и повёл его в тот самый класс химии, благо толпа веселых девятиклассников не заметила их ухода. Подслушивать никто не будет.       — Не шалите там особо, Володя, слышишь? — крикнула Цветаева быстро удаляющейся широкой спине Маяковского и брыкающегося рядом Есенина. От подобной сцены староста девятого «Б» не смогла сдержать улыбки. — Удачи.       Конечно, Володя услышал её. Поэтому-то и хищно оскалился, словно долго охотился за своей добычей, и вот наконец она в его зубах. То есть, руках. Серёжа от этого нехарактерного для Маяковского оскала даже перестал брыкаться, лишь удивлённо смотрел на этого человека-скалу, который внешне был невозмутим, но внутри у него явно творился целый ураган. И это не может не привлекать. О да, Есенин искренне залюбовался им и «очнулся» только тогда, когда за спиной щёлкнул замок двери кабинета, оповещающий о том, что пути назад нет. Серёженька из-за этой вечно непоколебимой глыбы даже забыл, что он тут, вообще-то, обижен и очень-очень сильно сопротивляется!       — А ну... выпусти меня отсюда! — старается выкрикнуть Есенин, однако голос срывается в начале речи, из-за чего девятикласснику приходится сделать паузу и кашлянуть, чтобы вернуть способность говорить. Несмотря на то, как же жалко сейчас он смотрится со стороны, Серёжа сделал вид, что так всё и должно быть. Скрестив руки на груди и отвернувшись от пристального взгляда Маяковского, Есенин всё же решил продолжить. — Мне не о чем с тобой разговаривать, подкаблучник.       Пропустив оскорбление мимо ушей, хотя, признаться честно, оно задело его самолюбие (Да и причем здесь подкаблучник? Он всего лишь любит Лилечку), Володя на мгновение прикрывает глаза и, вновь открыв их и набрав в грудь побольше воздуха, на выдохе произносит:       — Прости меня.       Чем в очередной раз заметно удивляет впавшего в ступор Есенина.