Попытки перевоспитания

      — Прости меня, — вздохнув, повторяет Маяковский, когда Есенин поворачивается к нему лицом. В глазах «обиженного и оскорблённого» так и читается удивление, неверие, но... удовлетворение? Ну конечно, самолюбивый засранец только что заставил извиниться самого безэмоционального ученика в школе. Хотя... судя по школьным слухам, в арсенале эмоций Володи было только недовольство. И злость, безусловно.       Вот наверняка этот Есенин в своей светлой пустой головушке думает о том, что забыл достать смартфон и заснять это на камеру. Вот бы все удивились!       Однако время всё идёт и идёт, никого не жалея, а неловкое молчание Серёженьки начинает напрягать, ровно как и напряжение, повисшее серой грозовой тучей среди них.       Маяковский, слыша, как гулко стучит собственное сердце об грудную клетку, продолжает смотреть на Есенина из-под короткой тёмной чёлки: скрещённые на груди руки опустились, нервно теребя изящными пальцами краешек пиджака, а рот открывался-закрывался, словно Серёжа хотел что-то сказать, но ничего, ничего не приходило ему на ум; на щеках Маяковский всё же успел увидеть еле заметный, но вспыхнувший румянец, прежде чем Есенин встряхнул головой и наконец вернулся со своих дум на землю.       — Ты... что? — почему-то прошептал Есенин. Глаза хулигана при этом недобро вспыхнули.       Нет, ну он точно издевается над самооценкой Володи, которая разрушалась с каждым извинением всё больше и больше. С первого же раза услышал, голубоглазый придурок.       Пообещав, что ещё отомстит Есенину за задетую гордость, Маяковский, подняв руки в примирительном жесте, старается придать своему голосу спокойствие и милость, молясь всем богам, что Есенин не заметит едва проскользнувшего раздражения и тихого скрежета зубов:       — Да, мне очень-очень жаль за те в ярости брошенные тебе в лицо слова. Я не должен был так говорить. — А мысленно добавил: «Ну что, доволен?». Вслух Маяковский говорить этого не стал, ибо стоящая перед ним Королева Драмы наверняка закатила бы из-за этого ещё одну истерику. Спасибо, Володе по уши хватило и этого.       И, кажется, Серёжа доволен услышанным, ибо хитро улыбнулся и присел за первую парту первого ряда, прямо перед учительским столом, и гостеприимно похлопал ладонью по стулу рядом с собой, как бы приглашая:       — Тогда будешь должен. А теперь садись и... это... Побудь несколько часов моим мозгоправом.       Маяковский хмыкнул. «Будешь должен», «мозгоправ»... А настроение Есенина заметно улучшилось, вы только посмотрите. Во, как трындит.       Несмотря на своё недовольство (которое уже, кстати, стало частью Володи), Маяковский всё же присаживается рядом (можно даже сказать, что близко) и вдруг вспоминает ту стычку у двери кабинета директора, слова Серёжи, сказанные тогда Володе, что Есенин-то, оказывается, стихи любит сочинять. И мечтает стать поэтом. Поэтом!       Что-что, а оборванец, любивший подбросить эмоциональной девчонке паука или пофотографировать учителя на уроке, чтобы потом на перемене после урока показать своим дружкам по разуму смешную фотографию, поэтом в голове Володи ну никак не представлялся. Признать честно, разглядывая Есенина, Маяковский предполагал два развития будущего девятиклассника-хулигана: первое — алкоголизм и финансовая зависимость от матери, второе — модельное агентство и много денег. Внешность Серёженьки для Маяковских глаз и правда оказалась приятной: внимательный, зоркий взгляд сине-голубых, словно васильки, словно небо в ясный день, словно голубое платье какой-нибудь девчушки, словно... спустя великое множество однотипных эпитет и метафор, глаза, с какими-то удивительно-озорными искорками, которые то вспыхивали, то вновь исчезали, глаза, которые притянули взгляд ещё с их первой встречи, копна коротких кудрявых золотистых волос, на ощупь которые наверняка были мягкие-мягкие, руки так и чешутся потрогать, провести, затеряться в этой шевелюре и, чёрт возьми, Володя действительно уже протягивал ладонь к Есенину, чтобы проверить мягкость его волос, но вовремя отдёрнул руку и притворился, что поднял ладонь ввиду почёсывания глаза, в который, как сказал Маяковский, попала соринка.       Прочистив глаз от невидимой угрозы, Володя положил руку на парту и продолжил разглядывать девятиклассника. Итак, ровный маленький носик Серёжи был идеален по меркам Маяковского, а вот губы слишком напоминали женские. Слишком красные, слишком искусанные, слишком притягивали взгляд и всё внимание. И, о да, Маяковский впервые признал, что Есенин красивый. Измени девятиклассник свою гиперактивность в другое русло и одна треть девушек в школе пала бы к его ногам. Уж сейчас они таких женоподобных любят. Не в обиду Серёже, конечно. Маяковский хмыкнул и понял, что молчание затянулось.       — Есенин... — неловко начинает Володя. — А ты правда стихи пишешь?       Есенин заметно оживает, круглыми глазами смотря на Маяковского.       — Откуда ты... — а потом огонёк понимания зажигается в Есенинских глазах: он тоже вспомнил и вздыхает. — Ну... можно и так сказать.       Судя по судорожному вздоху, опустившимся глазам и румянцу, который уже второй раз вспыхивает на щеках Есенина, можно понять, что тема его стихов была личной и никем раньше не обсуждалась. Отчего-то по груди Маяковского приятно прошлась стая мурашек и плавно опустилась вниз, волной удовольствия отдаваясь в паху. Володя принял это за гордость, что Есенин обсуждает это впервые, и именно с ним, а не с кем-то другим.       — А зачитать можешь? — заинтересованно спрашивает Маяковский, в то время как Есенин подозрительно смотрит на него. — Что?       — Тебе правда интересно?       — Конечно. Никогда ещё не встречал школьника, причём хулигана, который бы интересовался стихами. — Щёки Есенина вновь вспыхнули (Ох, как же теперь Маяковскому нравится его дразнить. Это смущение бесценно.), а Володя слегка поёрзал на стуле, прогоняя недавние остатки удовольствия, прежде чем продолжить: — Ну давай же, не томи.       — Ладно, но только одно, — говорит с нескрываемой улыбкой Есенин, и Маяковский кивает. Девятиклассник ныряет под парту, за рюкзаком, и, изрядно покопавшись, всё же выныривает к Володе с толстой тетрадью в девяносто шесть листов, одна четверть которой уже была исписана. Положив ладонь под щёку и опёршись локтем на парту, Маяковский ждал начала, при этом рассматривая и откровенно любуясь Серёженькой. Есенин же прочистил горло и, открыв первую страницу, заговорил:       — Это только черновик, если что... Итак... «Вот уж вечер. Роса Блестит на крапиве. 
Я стою у дороги, Прислонившись к иве. От луны свет большой
 Прямо на нашу крышу.
 Где-то песнь соловья
 Вдалеке я слышу...»*       Серёжа затих, выжидательно смотря на Маяковского и ожидая мнения, однако говорить тот явно не спешил. Тогда-то Есенина и бросило в дрожь. Володя, заметив, что Есенин дрожит, как осиновый лист, поспешил погладить по плечу, как бы успокаивая.       — Чёрт возьми, Есенин, да возьми ты себя в руки наконец! Стихотворение просто невероятное, получше даже всякого там Пушкина будешь. — Дрожать Есенин и правда прекратил, а напряжённые плечи под большой ладонью Маяковского расслабились. Расслабился и сам Володя.       — Я рад это слышать, однако фамилия Пушкин, как и он сам, для меня не пустой звук, — гордо вздёрнув подбородок, говорит Есенин, хотя довольную улыбку от похвалы Маяковского сдерживать не мог, отчего его вздёргивание подбородком показалось смешным и неуместным.       — А для меня его творчество в прошлом, давно пора бы забыть, — отвечает Володя, на что Есенин фыркает. Неудивительно. — Слу-у-ушай, а научи и меня писать стихи.       Есенин заглянул в серьёзные глаза Маяковского.       — Ты серьёзно? — Володя кивает, а Серёжа вдруг заливисто смеётся, его и впрямь это развеселило. Уже более-менее успокоившись, он вытер указательным пальцем несуществующие слезинки у глаз и, взглянув на недоумевающего Маяковского, пояснил: — Этому нельзя обучить. Стихи... они... приходят из сердца, сами. Попробуй как-нибудь задуматься о чём-нибудь, может и напишешь что. Хотя я сомневаюсь.       — С чего это? — Маяковский сузил глаза, показывая всем видом, что таким высказыванием в свою сторону оскорбился.       — Ну прости, прости, — хихикнул Есенин, — Просто ты... это ты. Но я буду приятно удивлён, если ты напишешь что-нибудь стóящее.       — Уж поверь мне, я напишу, — возгласил Маяковский. — А больше стихов у тебя нет?       Конечно, они у него есть. Просто давно пора бы уже сдвинуться с мёртвой точки по плану изменения смазливых девятиклассников. Лилечка, как и совместное успешное будущее с ней, зовёт.       — Ну почему же, есть... Вот ещё одно, — Есенин начал листать свою тетрадь с записями и, найдя нужное, начал:       — «Выткался на озере алый свет зари.
 На бору со звонами плачут глухари. Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.
 Только мне не плачется — на душе светло. Знаю, выйдешь к вечеру за кольцо дорог,
 Сядем в копны свежие под соседний стог. Зацелую допьяна, изомну, как цвет,
 Хмельному от радости пересуду нет...»**       Отдышавшись, Есенин поворачивается к Маяковскому и натыкается на широкую улыбку, и не может не ответить смущённой полуулыбкой.       — Ну как?       — Великолепно. Блестяще. Восхитительно, — говорит Володя, поднимая голову и опуская руку, что совсем недавно держала груз в виде Маяковской головы, на парту. — Вообще, много ты стихотворений накалякал?       — Не-а, не много. Но и не мало, — хитро подмигивает Есенин. Кажется, недавние их ссоры остались в прошлом. Маяковский и не замечает, как проводит рукой по голове Есенина, взлохмачивая локоны, поэтому-то и быстро одёргивает ладонь и кладёт обратно, на парту. Волосы на ощупь были и правда мягкими.       Заметив недоумённый взгляд голубых глаз, Володя превращает сие действие в шутку, весело улыбнувшись:       — Зачитаешь?       — Конечно! — в ответ улыбается Есенин.

***

      Спустя пару часов, которые в весёлой компании Серёжи показались минутами, они решили разойтись по домам и продолжить завтра, так же, как и всегда — после уроков. Всё это время Володя слушал стихи Есенина, а потом они болтали о том, да о сём, ничего вокруг не замечая. Маяковский и думать не думал, что хулиган окажется таким хорошим собеседником, с которым можно обсудить любые мелочи.       И вот их примирение как бы закрепила протянутая ладонь Маяковского на прощание. И Есенин, не колеблясь ни секунды, уверенно сжал её.       Правдива ли милость Серёжи и такая внезапная перемена в их отношениях — одиннадцатиклассник точно не знает. Время покажет. Прим.Автора: * «Вот уж вечер. Роса...», 1910 год. Если верить интернету, это — первое стихотворения Есенина. ** «Выткался на озере алый свет зари...», 1910 год. Автор всё тот же — Есенин.