Попытки перевоспитания

      Если Маяковский думал о том, что Есенин смягчится после какого-то проведённого вместе спокойного дня, то его можно было с лёгкостью назвать либо наивным дурачком, либо простофилей, что, естественно, не раз и говорил Осип в адрес Володи — Есенин не такая лёгкая птичка, его просто так в клеточку не загонишь. Он обязательно попрыгает рядышком, подразнит, помашет своими мягкими крылышками прямо перед лицом, издеваясь, но ни за что не сядет в клетку. И Владимир это, конечно, знал. Но надеялся на другой исход событий.       Но начнём с довольно хорошего утра Маяковского. Володя, как себя помнил, никогда не высыпался. И вот сейчас Маяковский приоткрывает глаза, щурясь от солнечных лучей и лениво потягиваясь в кровати. Мысли в голове чисты, да и спать больше не охота. Отличное начало дня.       Умывание только подтвердило факт того, что день будет хорошим. Водичка тёплая, зубная паста приятная, кажется, даже не такая мятная, как была вчера, а красавчик в отражении стоит без затуманенного взгляда, без мешков под глазами, не как зомби, а вот, честное слово, как огурчик. Что, несомненно, очень даже радует нашего юношу.       Перекусив приготовленной мамой яичницей и мысленно поблагодарив её, расцеловав в обе щёки, Маяковский проходит в свою комнату и открывает старый деревянный шкаф, на ощупь напоминающий старенькую покрашенную скамейку в парке, и задумывается о своём имидже.       — Одеться официально или как вейпер-дырявые-коленки-бой? Что бы понравилось Лилечке? — думает Володя. — Не, всё-таки свежевыстиранный и отутюженный пиджачок с брюками ей понравится больше. А безумцев с подворотами итак на улице полно.       Окончательно обдумав свой выбор, Маяковский берёт необходимую одежду и закрывает шкаф. Такое хорошее настроение упускать не стоит!

***

      Погода сегодня и правда хороша. Снег не идёт уже какой день, даже вот солнце светит. Не забывай, горячий шар света, я помню, как ты разбудил меня с утра, и я непременно отомщу. Наверное.       Неужели и правда весна наступает? Давно пора.       Шагая по городу по направлению к школе, Маяковский открыто наслаждается миром вокруг, глубоко дыша, вбирает в себя как можно больше свежего воздуха. Еле заметный ветерок слегка колышет деревья, из-за чего ещё не растаявший снег опадает на землю маленькими белыми звёздочками; солнце при просмотре на него заставляет жмуриться и прикрывать глаза, но приятное, согревающее лицо тепло, исходящее от внезапного гостя, всё же ощутить можно. Птицы, проснувшиеся совсем недавно, высовывают свои маленькие головки из уже приготовленных для птенцов гнёзд и напевают каждый свои песенки, отличающиеся друг от друга и громкостью, и тембром, и темпом. Люди, проходящие мимо, выглядят угрюмо, видимо, не выспались. Или ненавидят свою работу. Глупцы. Какие же они глупцы.       Маяковский всю жизнь боялся именно этого — неудачно выбранного жизненного пути. Ты выбираешь профессию (Хоть родители и настаивают на той или иной области, аргументируя это тем, что «раньше твой прапрадед работал на этой должности, значит, и ты должен». Бла-бла-бла. Маяковский не согласен с позицией своей матери, которая видела в нём исключительно инженера. И поэтому парень не раз устраивал бунт. О да, Володя тот ещё «трудный» подросток.), и после выбора профессии ты опять выбираешь, только на этот раз институт. После окончания этого заведения выбор предстоит делать уже не тебе, а твоему будущему начальнику: брать ему тебя на работу или всё же нет. И ладно, если ты профессию выбрал по уму, а если нет? Вставать каждое утро, а потом шествовать на ненавистную тобой работу, при этом ненавидя весь мир и даря каждому прохожему «дружелюбное» выражения лица.       Нет, не так видел Маяковский своё будущее. И он знал, что такой ошибки, как неправильный выбор профессии, он никогда не допустит.       За мыслями о своём, несомненно, светлом будущем, Володя не замечает, как заходит в старую знакомую школу. Поздоровавшись с вахтёршей, идёт на второй этаж и видит потрёпанную временем дверь кабинета. Именно здесь по расписанию у одиннадцатиклассников должен быть урок экономики и ровно через три... два... один...       Звенит звонок, и из соседних кабинетов уже начинают выбегать младшеклассники. Маяковскому даже кажется, что вдалеке он заметил светлую кудрявую макушку. Но сейчас не о нём.       Дверь кабинета экономики открывается и оттуда потихоньку вылезают одиннадцатиклассники, громко негодуя по поводу предстоящей контрольной работы. Вот уж правда, «трагедия» века. Володя усмехается.       Заметив, собственно, Лилечку, которая выходила из кабинета с поникшей головой, Маяковский не мог не подойти и не попытаться приобнять её за плечи, однако был грубо оттолкнут, по мнению Володи, прекрасным созданием. Красавица, даже пусть и с таким бешеным огоньком в глазах.       Маяковский пошатывается, однако всё же ему удаётся устоять на ногах. Стоило ему взглянуть на Лилечку, как у Володи, кажется, сжался желудок — настолько яро она на него смотрит.       — Что случилось, милая? – спрашивает Маяковский, изо всех сил стараясь стоять ровно.       — Получила за самостоятельную два. И зачем мне эта экономика вообще? Я не собираюсь быть экономистской!       — Экономисткой, – поправляет Маяковский и сразу же понимает, что сделал это зря. Брик вскипает, что-то невнятно бурчит и уходит восвояси. Володя провожает её взглядом и заставляет себя стоять на месте и не бежать за ней. Пускай остынет, и тогда они поговорят. Они посмеются, и Лиля его поцелует. В щёчку. Но всё-таки поцелует.       — Куда ты это смотришь, Маяковский? — Володя вздрагивает и оборачивается. Осип. Ну конечно. Кто, как не он, сейчас может испортить весёлое настроение. Высокий юноша с очень короткими русыми, выделяющими и без того выступающий лоб, волосами, с виду похожими на иголки, торчащими из головы, длинным ровным носом, будто насмехающимся над тобой взглядом и синяки под глазами — вот как выглядел еврей Осип Брик. И почему Лилечке настолько понравилась его фамилия, что она просила называть её именно так? По нескромному мнению Володи, родная фамилия Коган ей шла намно-о-ого–намного больше.       Привычно нахмурив брови и сделав как можно грозное выражение лица, Маяковский мимолётно смотрит на Осипа и, несильно пихнув, заявляет:       — Не твоё дело, — и уходит. Уходит подальше от этого типа, чтобы предчувствие сегодняшней удачи не оставило Маяковского.       Конечно же он идёт в кабинет химии, где его ждёт светлая птичка, которая так и не хочет прыгнуть в ладони Володи.       Открыв старую дверь, Маяковский удивляется, так как видит Есенина не с книжкой своих стихов, некоторые из которых Володя слушал совсем недавно, а со стоящей на парте колбой с ядовито-зелёной жидкостью, которая дымилась, как зажжённая сигарета. А ещё в кабинете стоял неприятный запах гари и чего-то ещё неизведанного. Хоть Маяковский и хорошо понимал химию, точно охарактеризовать данную зловонию он не смог, как ни пытался.       Сам же виновник и в то же время создатель данного «шедевра», похоже, не замечает только что прибывшего гостя и упорно читает учебник по химии, взявшись правой рукой за взъерошенную шевелюру.       — Всё верно же сделал, что тебе не нравится, проклятая микстура? — шипит Серёжа и, ударив по парте левым кулаком, правой рукой задевает колбу, и та с негромким «бац» падает на пол и разбивается. Разлитое на полу нечто шипит, и Есенин наконец-таки замечает Володю, когда тот слишком громко вздыхает.       — Что ты наделал, Есенин? — спрашивает Володя, подходя практически вплотную, но обходя неизвестную жидкость.       Есенин же открывает и закрывает рот, не в силах нормально ответить собеседнику. Лишь цепляется в плечи Маяковского, как за спасительный маяк, и заглядывает испуганными глазами в карие глаза Володи:       — Я... Я... ну... — невнятную болтовню Серёжи останавливает внезапный щелчок дверной ручки. Учительница химии, Наталья Олеговна. Очень строгая, недавно окончившая институт, молодая мадам невысокого роста, с каштановыми волосами, прилежно убранными в пучок и почти симпатичным личиком. Всю «малину» портила только некрасивая родинка прямо у левого глаза.       Видимо она пришла на звук разбитой колбы. И ведь точно, увидев картину, что творится на полу, Маяковский как будто в замедленной съёмке видит, как зрачки у неё от злости расширяются, кровь в жилах начинает бежать быстрее, а лицо искажается в некрасивой гримасе. Ой, как нехорошо вышло.       — Кто из вас двоих разбил мою любимую колбу? — спрашивает... мягко говоря, недовольная учительница, как-то слишком быстро подбежавшая к парте, за которой сидел Есенин. Маяковский же выпрямился и по старой привычке готов был рассказать всю правду-матушку. И только Володя открывает рот, как Есенин мигом перебивает его, говоря чётко и громко, без той дрожи в голосе, что была буквально пару минут назад, когда они были в этом кабинете одни:       — Это сделал Маяковский.