Ошибся

Первый день похож на сон. Ацуши ходит, натыкаясь на людей, не видя и не слыша их. Он ушел в свои мысли так глубоко, что начал невольно игнорировать реальность. Не существует работы, где-то на периферии сознания осталось то, что было важным еще вчера. Замечает свои ошибки только когда его в них тыкают, как слепого котенка, искренне извиняется и тут же снова бестолково их повторяет. В голове стоит полный кавардак. Причина его – вчерашний внезапный разговор с Акутагавой. «Если я скажу тебе, что вернулся только потому, что сожалею о твоей боли и хочу, чтобы ты стал моим?» Ему до сих пор не верится в реальность услышанного. Не верится, что Акутагава мог подобное сказать. Только не он. Только не после того, что видел Ацуши и какие сделал выводы. Так почему же? Зачем он так поступил? Он что, и правда… Но зачем? То, что видел Ацуши, было настолько очевидным, что не нуждалось в каких-либо пояснениях. Он помнил, насколько Акутагава зависел от Дазая. Он и сам старался ему помочь, а когда не помогало – поддевал его этим, и каждый раз успешно. Он видел, как смотрел его партнер на бывшего учителя тем вечером, видел эти жадно приоткрытые губы и тянущуюся руку. Видел – и отчаянно пытался забыть почти пять месяцев. Ошибка? Как такое могло быть ошибкой?! «Если я скажу тебе, что вернулся только потому, что сожалею о твоей боли и хочу, чтобы ты стал моим?» Ацуши помнил слово в слово. Но не мог поверить. Как не мог теперь и выкинуть это из головы. Слова, глухой тихий голос, взгляд, полный тоски и холодной, хрупкой решительности. Если на миг предположить, что все действительно так, если поверить ему, а не своим глазам, то чего бы хотел сам Ацуши? Уже дома, в комнате, которую он делил с Кекой, Ацуши позволяет себе ткнуться носом в подушку и пофантазировать. Не стоит больше себе лгать. Как бы стыдно ни было, он признает, что испытывал к Акутагаве нечто вроде симпатии. Ловил себя на том, как колотится сердце, когда они оказываются рядом и возникает хотя бы мизерный шанс, возможность видеть в нем не только соперника-партнера. Радовался, когда дистанция между ними сокращалась, и инициативу проявлял именно Акутагава – это значило, что ему тоже интересно, он тоже этого хочет? Засыпал с мыслями об этом человеке, а утром иногда безумно стыдился откровенных снов с его участием. А потом удар наотмашь, понимание, как он ошибался. С чего вообще почувствовал себя особенным, чем мог заслужить подобное… видел же его отношение к Дазаю, но был настолько глуп, что поверил в невозможное. И тогда начал отрицать собственные чувства. Почти убедил себя, что ничего не было. Сейчас больно. Вернулось то, что он уже в себе похоронил. Вернулось и укололо с новыми силами, соблазнив невозможным. «Если я скажу тебе, что вернулся только потому, что сожалею о твоей боли и хочу, чтобы ты стал моим?» Ацуши сжимает зубы и снова прячет лицо в подушке. Ему невыразимо стыдно за слезы. Он оплакивает то, во что не верит, чему сам не позволит свершиться. Потому что вчера у реки он сказал Акутагаве правду. Но больно ему в первую очередь потому, что собственные чувства еще не прошли. И вчера смотреть на этого человека было почти невыносимо. Второй день похож на кошмар. Ацуши злится на самого себя за это отвратительное чувство беспомощности. Перед собой – ведь не смог избавиться от этих чувств, смог только соврать, так искусно, что сам поверил и улыбался этой лжи. Перед Акутагавой – он видел его слабость, он знает, что ему больно – сам вчера заявил. И перед уже невозможным будущим – за то, что не смог ничего сделать. Акутагава сам виноват, его не было слишком долго, думать надо, Дазаю, наверное, тоже плохо, а если и нет, то это было некрасиво, как минимум – эти доводы совершенно не работают, они только мешают мыслям. Ацуши не может взвалить всю вину на Акутагаву. Он привык прощать людей и давать им второй шанс. Но тут в конфликт вступила область, в которой он был пока совершенно неопытным – личное. Впервые влюбился – и наблюдал, как любимого человека уводят на твоих глазах в отель. А когда почти забыл, этот человек пришел и… «Если я скажу тебе, что вернулся только потому, что сожалею о твоей боли и хочу, чтобы ты стал моим?» Ацуши готов сойти с ума от коктейля мыслей и чувств. Позвонить ему, поговорить? Нет, он же умрет со стыда. И ему нечего сказать нового. Все еще больно, все еще не может видеть Акутагаву не_мальчиком_Дазая. Он боится. Боится, что пожалеет, если сейчас примет неверное решение. Третий день – это маленькая смерть. К нему приходит с разговором Кека. Осторожная, как вата на хрупком стекле, она пытается понять и помочь, и не сразу можно заметить, насколько ее вопросы узконаправленные. Он не видит ничего – потому что не хочет. Потому что закопался в собственных эмоциях с головой, потерялся в них и не знает, что дальше делать. Потом, уже вечером, к нему приходит Дазай. И происходит разговор, которого он всегда боялся и от которого бежал бы как от огня, случись он в другое время. - Если ты не заметил, о тебе беспокоятся уже абсолютно все. Кека особенно, - устало произносит его учитель… бывший учитель, если быть точным. Ацуши поднимает на него голову и молча смотрит, не отводит взгляда несколько долгих секунд. Они не разговаривали уже очень давно. Их отдаление друг от друга произошло по молчаливому согласию обоих, но от этого оно не перестало быть обидным. Ацуши принял факт и не стал сопротивляться, совершенно не замечая, что сам выступил инициатором, и ему лишь не стали сопротивляться. Сейчас он удивлен и раздосадован. Говорить с Дазаем он не готов, но это не тот случай, когда его желание собираются учитывать. - Мне жаль. - Она же, заметив, что ты не идешь на контакт, просмотрела твой телефон. Ты встречался с Акутагавой, не так ли? Ацуши дергается, резко поднимает голову, расширяет глаза. Он был не готов, но именно на это и рассчитывали. - Значит, так и есть. Что ж, все как я и думал. И судя по твоей реакции, встреча прошла отнюдь не хорошо. - Это… - все-таки выдавливает он из себя, - было неизбежно. - Неизбежно? Нет. Неизбежной может быть смерть от руки врага, когда у тебя больше не осталось патронов, ровно как и нет стимула выжить. Ацуши поднимает на него усталый взгляд, сквозь призму неприязни, которая ему самому не нравится и надоела, пытается разглядеть то, что ему сейчас почему-то втолковывают. Зачем ему это? Темные глаза смотрят дружелюбно, но серьезно. Он сейчас не примет пассивный фатализм и отстраненность, он пришел, чтобы объяснить что-то конкретное. Чтобы снова побыть учителем для того, кого уже вроде бы забросил. Ацуши сожалеет, что все так вышло. Всегда сожалел, но не мог ничего с собой поделать. Оба ведь сделали выбор, верно? А это – последствия. Считал ли он когда-нибудь Дазая плохим человеком? Нет. Умным, расчетливым, но когда дело касается определенных аспектов – совершенно безответственным, но не плохим уж точно. Тогда с самого начала не смог бы ему доверять. Но смотреть в его глаза до сих пор неприятно. Меж тем Дазай подходит ближе, опускается на корточки рядом, берет в ладони его лицо, вынуждая посмотреть в глаза. - Если ты намерен принять кардинальное решение, то должен быть за него в ответе, - говорит он. - Я его не принял, - тихо отвечает Ацуши, - его приняли за меня. Почти пять месяцев назад. После этого все, что я мог сделать, я уже сделал. Он впервые говорит об этом так откровенно. Ему слишком грустно и печально для смущения, потому он просто смотрит и позволяет себя напутствовать. - Нет. С тех пор ситуация изменилась. Дазай отпускает его и отодвигается. - Если ты не хочешь в будущем жалеть о том, чего уже не вернуть, задумайся о причинах, почему тебе было так плохо. Позволь себе поверить, а не бояться и прятать голову в песок. Пять месяцев назад решение действительно приняли за тебя. Но теперь все иначе. Ты сам решаешь свою судьбу. И для этого стоит откинуть страх и обиды, ведь иначе тебе придется жить с ними и дальше. Он серьезный, непривычно строгий, но вместе с тем и мягкий, деликатный. Решительно старается донести до бывшего воспитанника свою истину, но вместе с тем сохраняет осторожность, понимая, что пережил Ацуши. Сожалеет ли он? А какая разница уже? Прошло слишком много времени, и все в итоге вышло совсем не так, как задумывалось. - Спасибо, - тихо бормочет Ацуши. Потом Дазай уходит, бесшумно и незаметно. Влил в голову поток мыслей, которые еще нужно принять – в этот раз без обмана, без страха и смущения. Ацуши откидывается на футон, закрывает ладонью глаза. Его затапливает непривычное горько-сладкое чувство. «Если я скажу тебе, что вернулся только потому, что сожалею о твоей боли и хочу, чтобы ты стал моим?» - Я тоже этого хочу… всегда хотел. И отчаянно желал это признать, но даже полчаса назад продолжал себе лгать. И если сейчас оттолкнет Акутагаву окончательно… Он хватает телефон, спешно вытирает успевшие набежать слезинки и дрожащими пальцами набирает номер. В этот раз абонент в сети, и отвечает до неприличия быстро. - Да. - Акутагава… - бормочет Ацуши, внезапно снова смущаясь, но вынуждая себя произнести все до конца, - нам надо встретиться. Может быть, я подъеду в парк? Скажем, завтра утром? Туда, где мы уже виделись? - Нет, - отрезают на том конце провода, - сиди на месте, я сам подъеду к тебе. Сейчас. - В общежитие? – слегка удивляется Ацуши, - но… - Ты против? - Уже ведь поздно. - Идеально. - Хорошо… Он растеряно кладет трубку.