Только его

— К… Какого черта? Обито крутит головой, пытаясь сбросить повязку с глаз, но в ответ она лишь туже обхватывает голову, давит на глазные яблоки, заставляя окружающую темноту вспыхивать разноцветными пятнами. Руки нестерпимо саднят, он пытается вывернуть их, но только усиливает пульсирующую боль в ссадинах — а они точно там есть: запястья горят огнём, дёргают, напоминая о том, что он все еще находится в реальности — во сне такого не почувствуешь. В висках глухо стучит: это не больно, но непривычно, от этого как-то не по себе. Обито пытается дышать размеренно, успокаивая истерящее вопреки обыкновению сердце. Раз за разом напрягая глаз, чувствует в ответ лишь пустоту: ниндзюцу не срабатывает, и от этого становится… еще больше не по себе. Старое, давно забытое чувство плещется где-то внутри, путает дыхание, вырывается со сдавленными выдохами. Нужно выбираться отсюда прямо сейчас, пока сознание еще держится на плаву, не соскальзывая в аномальную панику. Ничего не происходит. Ничего не может произойти. Он не боится боли, не боится смерти, но эта темнота и неизвестность прорываются внутрь ядовитыми корнями, вытаскивая на поверхность проглоченные и запечатанные чувства. Как когда-то давным-давно, когда он погружался в черноту, погребённый неподъёмными камнями — раздавленный, раздробленный, сломанный и, впоследствии, опустошенный. Справа раздается еле слышный шорох, и Обито всем своим существом оборачивается туда, пытаясь прочувствовать, выяснить, понять. — Эй, — прекрасно: может, чуть хриплый, но такой же насмешливый и надменный голос главы Акацуки разрезает тишину вокруг. — Думаешь, что это хорошая идея? Он смеётся, но внутри так сводит спазмом мышцы, что того и гляди желудок вывернет от нервяка. Это необъяснимо, невозможно, нереально — голова идёт кругом от непривычных, новых эмоций. Может этот-самый похититель что-то подмешал ему в еду или напиток? Может это просто отходняк от какой-то странной наркоты? Столько непонятных «может» роится в голове, перемешиваясь между собой и не давая мыслить ясно. — Привет, — звенит в тишине, режет по барабанным перепонкам, заставляет внутренности снова скручиваться в тугой узелок. — Смотрю, ты не столь уверен в себе, как обычно. Смех разносится по невидимому пространству вокруг, отражается от стен, превращаясь в эхо. И это все еще так же не пугающе, но стрёмно. Где-то отдалённо, на задворках сознания, пульсирует правдой реальность: он, черт возьми, лидер Акацуки, преемник Мадары, слишком большой и слишком страшный для жалких и слабых шиноби. Но, черт возьми, эта темнота просто засасывает его, топит в себе. Печати на глазах отказываются подчиняться его силам, наручники держат крепко. По позвоночнику мягко скользит непривычный озноб, Обито машинально дергается на невесомое движение — ничего не видно, но животу становится прохладнее. Обладатель незнакомого голоса распахнул полы его плаща, чуть задрав тонкую ткань футболки. Скользит легко подушечками пальцев, едва касаясь кожи: вокруг рассыпаются снопы неадекватных мурашек. — Что тебе нужно? — это злит, бесит, поднимая дыбом мифическую шерсть на загривке. Враг напрягает своей непредсказуемостью, тем, что он делает с его телом. Враг напрягает ответной непредсказуемостью этого самого тела. Шею опаляет горячим: — С чего ты взял, что мне что-то нужно? — ласково, почти мурлычаще. Дыхание скользит вверх, задерживается в районе кадыка, сменяясь влажным втягиванием кожи где-то под челюстью: сильно, до еще одной лёгкой вспышки боли. Соски тоже прорезает резкой болью — этот подонок его ущипнул. За оба сразу. Господи, да это какой-то грёбаный сюр: еще не хватало лидеру Акацуки быть изнасилованным каким-то придурком с суицидальными наклонностями. — Может я неправильно задал вопрос? — Обито сглатывает пересохшей глоткой, утихомиривая колотящееся теперь там сердце. Главное, что голос не дрожит: — Чего ты от меня хочешь. Чужой язык проходится по ушной раковине: жарко и мокро — Обито пытается отклониться, но тело буквально парализовало. — Ты же уже догадался? — насмешливый бархатный выдох растекается лавой по венам, пульсирует там, позволяя вновь ощущать собственное тело. Горячие губы спускаются ниже — на шею, ключицы, грудь, руки скользят по напряженным мышцам спины, царапая короткими ногтями: диафрагма поджимается в ответ на настойчивые ласки, и Обито выгибается в пояснице, ближе притираясь к насильнику. — Смотрю, ты не очень-то и против? — смеется куда-то в район пупка, обдавая прохладой разгоряченную плоть. — Тогда как насчёт… Настойчивый звонок вспышкой боли разрезает мозг, разгоняя темноту, страх, но оставляя четко проступившее возбуждение. Обито распахивает глаза — перед ними кружит белый потолок, отказываясь останавливаться и возвращать хоть какое-то подобие адекватной реальности. Трезвонит так, что барабанные перепонки того и гляди полопаются. Обито подскакивает на кровати и, перегибаясь через тело рядом, складывает руки в печати, резко выдыхая. Полоса огня подгребает под себя никак не затыкающийся будильник, превращая его в расплавленную смесь стекла и железа. Обои тоже вспыхивают с охотой, облизывают языками оранжевого пламени деревянный косяк, скользят наверх к перекрытиям. Обито оборачивается на движение сбоку и натыкается на родной меланхоличный взгляд черных глаз. — Доброе утро, — глаза щурятся, расползаясь мелкими радостными морщинками вокруг. — Ты такой бодрый с утра пораньше. Какаши усмехается, протягивая руку к любовнику и обнимая его за талию, но тот лишь выворачивается из-под нее, откидывая одеяло в сторону уже тоже полыхающей тумбочки: в воздухе расползается запах горелого пуха, примешивается к запахам расплавленных железа и пластмассы. Брюнет усаживается на бёдра любовника и вполне однозначно трётся о них своим возбуждением. — Мы же горим, — безэмоционально заявляет Какаши, тем не менее сразу же запуская обе руки в белье Обито, вцепляется в ягодицы пальцами, еще плотнее вжимая в себя. — Тогда давай быстрее, — нагибается ниже, подставляя шею сразу становящимся настойчивыми и жадными поцелуям. Прямо как только что во сне, и это распаляет еще больше, заставляя в паху почти болезненно ныть. Какаши рывком переворачивается, подминая под себя брюнета и стаскивает с него трусы подрагивающими от желания пальцами проникая в тело. Тюбик со смазкой летит на пол, взрываясь белёсыми брызгами в перекинувшемся на ковёр пламени. — Что такое? — Какаши заменяет пальцы собой, одним резким толчком погружаясь в горячее нутро любовника. — Приснился эротический сон? Обито выгибается в пояснице, обхватывает Какаши ногами, сильно сжимая бедра, вцепляется одной рукой в светлые волосы, другой расцарапывая ему спину. — Нужно будет потом попробовать кое-что новенькое, — хрипит на ухо, задыхаясь от ощущений быстро скользящего внутри члена. Огонь перекидывается на кровать, и Какаши немного перемещается к ее изголовью, чувствуя, как в воздух примешивается запах чуть подожжёных волосков на ногах. Ускоряет фрикции, ловя стоны Обито губами, отвечает ему прямо в рот: — Вечером, — сжимает бёдра до хруста в пальцах. — Непременно. Они кончают одновременно, бурно и жарко — или это вокруг жарко — кажется, что сам воздух, все пространство вокруг полыхает. Какаши по привычке расслабленно укладывается сверху на Обито, носом зарываясь в его растрёпанные и чуть влажные от пота волосы. Вдыхает его запах, которого почти не чувствуется, потому что… — Ой, — парни выходят из сладостной эйфории и, в тот момент, когда пламя уже готово пожрать их, в глазах Какаши все кружит и расплывается — Обито переносит их. Они сидят голышом на вырезанном в скале профиле четвертого Хокаге и молча наблюдают за тем, как трёхэтажный многоквартирный дом рушится, съедаемый ярким и злым пламенем. Вокруг бегают и истерят несколько десятков жильцов, и Обито чуть алеет скулами, тихо бурча: — Я забыл, что мы переехали, и теперь у нас много соседей. — Ничего, — добродушно усмехается Какаши, отмахиваясь. — Переедем еще раз. — Да уж, — Обито смеется, придвигаясь ближе, обнимая парня обеими руками. — Только нужно обязательно успеть до вечера. — Точно, — Какаши поворачивается, проводя носом по виску, нежно целует скулу, щеку, накрывает своими губами губы Обито. — Скажем Хокаге, что это тот парень с аромосвечами из квартиры на углу. — Так он же там и жил. — Точно, — снова фыркает Какаши, трепет рукой по мягким волосам. — Лучшая защита — нападение. Подмигивает, радостно, задорно, и у Обито дёргает внутри. Он кладет голову на плечо любовника, медленно выдыхая. Хорошо, что всё именно так, как есть. Потому что где-то глубоко внутри все еще скребёт неприятными лапками совсем недавно виденный сон. Хорошо, что это был просто сон, который растворился в утренней дымке или сгорел в нечаянно устроенном пожаре. Но эту штуку со связыванием они все-таки попробуют.