Только его

У Какаши практически застывший пустой взгляд и пустая душа. Обито чувствует это, словно она обнажается специально для него. Эта пустота пугает. Обито любит людей, Обито жаждет новых друзей, Обито распахивает свои объятия и душу, чтобы впустить в нее тех, кто в этом нуждается. Но туда проникает Какаши: он хмурит светлые брови, закатывает глаза и всячески еще иначе выражает своё неприятие. Какаши просто не до того, чтобы тратить свои эмоциональные ресурсы на других людей, но Обито кажется, что это личное. Что Какаши ненавидит его. Какаши не любит людей, не жаждет новых друзей. Вся его жизнь завязана лишь на долге и ответственности. У него есть сила, и эту силу он обязан использовать во благо деревни. Он отдает всего себя этому, он следует правилам, и он не готов распахнуть объятия и отдать свою душу — даже ту ее часть, что уже давно принадлежит не ему. Он хмурит светлые брови, закатывает глаза и всячески еще иначе скрывает истину за маской. Хорошо, что все привыкли к его маске: все думают, что это просто очередная причуда. Никто не думает, что под маской обнаженный скелет души. Никто не знает, что свежий воздух и ветер свободы, без прижатого вплотную горячего тела — смерть.

*

Памятник пустой и холодный, совсем не хранит в себе память об Обито, потому что все, что от него осталось — хранится в теле самого Какаши: чужой глаз смотрит по-другому, видит по-другому, открывает внутри Какаши что-то, что ему незнакомо. Прорастает корнями внутрь, оплетает органы, душу, превращает ее во что-то другое, в мутанта, химеру, слившуюся из них двоих. Химеры долго не живут, потому что две сущности не могут в принципе войти в симбиоз настолько, чтобы дополнять друг друга идеально — они начинают бороться, перетягивая управление на себя, ставят свои приоритеты выше, подавляют другую сущность. И Какаши в конце концов подавляет Обито, его огонь, его чувства, его мечты — тушит их в своем теле о вакуум своих принципов, но душа остается стянута мёртвыми корнями похороненной памяти. Какаши пытается вытравить из себя всё инородное, но оно лишь оседает пеплом, хрустит на зубах и, иногда, — совсем редко — скрипит где-то под рёбрами.

*

У Обито застывший пустой взгляд и пустая душа. Он словно специально оголяет её: смотри, Какаши, ты мог ее спасти, вырастить заново из той частицы, что осталась с тобой, но лишь столкнул в пропасть, и сам шагнул вслед за ней. Какаши смотрит, но не видит, потому что его глаз способен разглядеть только то, что «правильно», а вокруг — темнота. Если ты не вписываешься в рамки реальности, которую он создал для себя, которую он принял — тебя не существует. Это его личное Цукуёми, и он живёт в нём со смерти Обито. Он сам выбрал такой мир, не на что жаловаться — но за рёбрами скрипит чуть сильнее, кажется, что пыль сожженного прошлого попала в вены и артерии, расползлась по телу, чтобы через секунду или вечность прорвать острым краем, выплеснуться с кровью, с жизнью.

*

У Какаши застывший пустой взгляд и пустая душа. Обито смотрит на оболочку, внутри которой ничего нет: там Какаши пытался вытравить из себя инородную сущность, и захлебнулся ядом вместе с ней; пытался сжечь память дотла, но ядовитые газы вспыхнули, убивая всё, не оставляя даже воздуха. Он давно мог бы сгнить, если бы воздух остался — но там только вакуум, заморозивший всё, покрывший органы вздыбившейся пустыней несбывшегося «будущего». Несбывшейся жизни.

*

У Какаши застывший пустой взгляд и пустая душа. Но эта пустота не пугает, потому что даже сейчас Обито любит Какаши, Обито жаждет Какаши, Обито собирает по крупицам все, что осталось от них двоих, чтобы обложить хворостом, дровами, и, возможно, разжечь огонь их душ снова. Или, наконец, спалить дотла.