Только его

Внутри Какаши штиль. Там всё чисто и прозрачно: у каждой мысли есть логическое обоснование и своё место на полке в сознании. У каждого чувства и эмоции есть дерево истории, что в любой момент можно расковырять, исследовав любой из тысячи уходящих глубоко в прошлое корней. Он настоящий шиноби, и, честно говоря, в душе гордится собой до чёртиков, хоть и не подаёт вида. Ведь палить душу и внутренности, вести себя непрофессионально — удел слабых. Какаши ненавидит слабость в любых её проявлениях. Отец погиб потому что был слишком слаб — какую бы линию поведения он ни выбрал: даже если бы то, что он натворил, могло быть прощено — хоть Какаши и ни за что в жизни не принял бы этого — он должен был гнуть свою истину до конца. Сдаваться из-за отношения деревни, соратников, даже собственного сына — все равно слабость. Вокруг очень-очень много слабых шиноби. Почти все вокруг слабы! Кто-то слаб из-за навыков, кто-то из-за недостаточной Воли Огня, кто-то из-за груза неправильной привязанности. Причин и поводов — тысячи. Но Какаши уверен, что всё это лишь очередной признак слабости — а причину найти можно всегда. Какаши ненавидит слабость.

*

Жалкие потуги слабого Обито раздражают так же, как и весь он: он глупый, громкий и неловкий; он не может сравниться с Какаши в бою, не понимает прописных истин шиноби, даже то, как неумело он ухаживает за Рин, выглядит до крайности убого. Внутри Какаши штиль — но разве можно спокойно воспринимать то, что тебя ставят в одну команду с таким отребьем. Какаши не нужны такие слабые напарники: они балласт — потенциально утянут его назад в самый неудачный момент, и не факт, что он успеет его сбросить. В груди шевелится неприятное предчувствие — и Какаши машинально сжимает тонкую ткань сетчатой майки в том месте. У Какаши есть конкретный план на эту жизнь — но холодные мурашки шевелят волосы на загривке: что-то не так. Внутри него чёртов штиль — Какаши раз за разом прокручивает это в своей голове, но никак не может успокоить омерзительное, неуместное чувство, что растёт где-то за рёбрами с каждым днём. Он бы списал всё это на переходный возраст — но он не настолько слаб, чтобы этому поддаться.

*

Какаши еле возвращается с очередной миссии, и сознание буквально готово отключиться. Внутри вместо привычного успокоения от приятного напряжения мышц — отвратительная дикая эйфория, от которой мутит. Хочется вскочить и навернуть еще пару десятков кругов вокруг деревни, хочется орать во всё горло, хочется взорваться от переполняющего чужеродного. Его несколько раз выворачивает в туалете, и это плохо, больно и неуместно. Он никогда так не болел — наверняка это те ядовитые свитки шиноби камня. Какаши ненавидит слабость, и теперь, когда он действительно чувствует себя слабым — ему как никогда страшно. Он жмётся к холодной плитке уборной и ждёт-ждёт-ждёт, когда это, наконец, закончится. Но это только начало - и он краем сознания действительно это понимает.

*

Страх проходит, но душевное спокойствие вернуть не выходит. Какаши нравится Рин. Она потрясающая: у неё красивые глаза, чудесный характер и твёрдая рука, что немаловажно для куноичи. Он смотрит на неё во все глаза, и внутри всё бурлит и горит огнём. Какаши тренируется до изнеможения, прогоняя из своей груди эти чудовищные и неуместные чувства. Но его так и тянет к ней — хочется быть рядом, разговаривать, нюхать ее — иногда желания оформляются в опухшем мозгу так странно, что Какаши готов смеяться над ними, не останавливаясь. Эта неправильность злит, раздражает, может даже снова пугает — и Какаши ненавидит себя и всех вокруг за это. Ведь когда ты один на один с неуправляемым цунами в душе — можешь утонуть в любой момент, смыться из памяти людей вокруг так, как будто тебя и не было. Так же, как исчез из их памяти его отец.

*

Какаши растворяется в этом хороводе сумасшествия, но даже там он не один. — Отстань от Рин, дуракакаши, — мелкий Учиха — шумный, тупой и душный. Какаши терпеть не может таких, которыми вместо разума частенько управляют эмоции — шиноби это недостойно. Он меланхолично отворачивается, направляясь подальше отсюда. Пора домой и у него совсем нет желания тратить время на этого идиота. Но на прощание привычно тянет носом, снова задыхаясь: в воздухе устойчиво пахнет чем-то наркотическим. — Эй! — Обито догоняет, хватая за плечо, и Какаши перехватывает его кисть, заламывая её. Обито пищит: — больно же! Отпусти, давай нормально поговорим! Какаши меньше всего на свете хочет говорить с Обито. Чувствовать этот запах, что сводит с ума. Какаши ненавидит слабость — и поэтому он ненавидит Обито. С каждой минутой, с каждым днём, когда его чувства к Рин нарастают в геометрической прогрессии — ненависть к Обито идёт следом за ней. Но почему-то эта ненависть пугает.

*

Может потому что после битвы на мосту Каноби, Какаши больше не чувствует к Рин ничего, ведь всё его существо раздирает от бесконечной боли. Может потому что когда его рука пронзает её тело, в его голове и душе плачут два голоса. И только очнувшись в больнице Конохи, и чувствуя, как его любовь к Рин трансформируется во всепоглощающую ненависть ко всему миру, Какаши снова пугается до чёртиков, но горло разрывает заглушенным истеричным смехом. Это слишком глупо, чтобы быть правдой. Но он словно действительно хочет сейчас, чтобы это оказалось правдой. Грудь горит огнём, и Какаши раздирает бинты — незажившие раны снова начинают кровоточить, пропитывая воздух вокруг тем самым запахом смерти и безысходности. Глаза щиплет, и Какаши зажмуривает их крепко-крепко, но чёртова метка под сердцем отпечаталась на изнанке век на ближайшую вечность. Какаши не нужно разбираться в себе, перебирать в голове все встречи за последние десяток лет — он и так знает, к кому его эта метка привязывает. И теперь неуместные мысли и чувства кажутся до чёртиков правильными и неправильными одновременно. Ведь даже если метка только у него — это не важно. Если всё, что он испытывал последние месяцы — действительно чувства Обито, если тот действительно жив — Какаши готов позволить себе немного этой слабости. Потому что того, что Обито жив — пока что достаточно. А через всё остальное они пройдут вместе. И его слабость сейчас — это его надежда.