Только его

После случая на мосту Каннаби, после того, как они потеряли Обито и снова нашли, взгляд Какаши намертво к нему приклеивается. Обито в коме несколько месяцев, и давно уже стало совершенно естественным после каждого мелкого задания, после каждой долгой миссии идти к нему, а не домой. Персонал больницы, Рин и кто-либо из Учих практически не приходят сюда потому что в этом, собственно, нет никакого смысла. Вокруг Обито пусто и тихо — и это настолько неестественно, что Какаши с фанатичностью пытается заполнить этот вакуум собой: рассказывает перебинтованной недвижимой фигуре про миссии, про слухи в деревне, иногда даже просто читает вслух какой-то бульварный романчик, утянутый со стойки медсестёр. Какаши за всю жизнь столько не говорил, сколько за последние месяцы, но его голоса недостаточно, чтобы наполнить пространство вокруг, хотя нестерпимо хочется верить в то, что Обито слышит его, а не пустота поглощает его слова, словно их и не было. Правильный смысл жизни, долг деревне, обязательства — меркнут в полутьме палаты. Каждое новое задание, каждая новая миссия — как пытка. Каждый раз, поворачиваясь спиной к спящему Обито, Какаши до чёртиков боится больше его не увидеть. Ведь когда он в прошлый раз оставил того, всё закончилось так плачевно. Какаши раз за разом смаргивает странную связь, что крепнет с каждой секундой, но перед его глазами — и открытыми и закрытыми — теперь только Обито. Вина буквально сжирает Какаши изнутри, и самое в этом всём болезненное — то, что в левой глазнице пульсирует не его шаринган, словно напоминание о том, насколько Обито был сильнее его. Какаши день за днём разглядывает не закрытую бинтами часть лица напарника, и без своих идиотских жёлтых очков и глупой улыбки на всю физиономию тот выглядит таким спокойным и умиротворённым. Обито — больше не Обито, и от этого дыхание раз за разом сбивается, сводя голос в гортанный хрип, но Какаши просто не может себе позволить оставить того в тишине. Какаши кажется, что он уже не помнит того, каким тот был шумным, с плещущей во все стороны неуёмной энергией, буйный и живой. Сейчас, когда Обито только еле заметно дышит, Какаши даже периодически начинает пугаться, что это не так: тогда он прислоняет ладони к груди Обито или прижимается ухом, чтобы через слои одеял, одежды и бинтов услышать размеренный стук его сердца. Снаружи сменяются сезоны, война затирается, перекрашивается из ярко-красного в серый, пеплом бесчисленных жертв оседая вокруг, чтобы когда-то помочь прорасти новой жизни. И вроде там уже совсем другой мир, вот только здесь всё так же: тихо и темно. Какаши готов отдать всё, что угодно, лишь бы снова услышать Обито, увидеть горящий внутри него огонь. Но правда в том, что Обито от Какаши никогда не было ничего нужно. Тишина в этой палате — ничто по сравнению с виной, что глушит изнутри непрекращающимся криком.

*

Мрачные картины войны снова и снова встают перед глазами, бесконечным хороводом крутятся в голове, и Какаши в стотысячный раз не понимает причины, по которой его отец решил покончить с жизнью. Ведь спасти товарища и поймать в ответ тонны критики и оскорблений — ничто, по сравнению с тем, чтобы поступить неправильно и только по тихому стуку сердца определять, что тот, до кого теперь сжался весь твой мир — всё ещё жив. Когда Какаши не разговаривает с Обито, звук слабо бьющегося сердца — всё, что существует в этом мире. Всё, что заставляет Какаши продолжать существовать в нём, надеясь, что Обито, в силу своего мягкого характера, благодушно очнётся и позволит хотя бы попытаться загладить свою вину, что сделать, скорее всего, невозможно. Лёгкое шевеление снаружи в мгновение выдёргивает из очередного злого сна. В полутёмной палате на крахмально-белых простынях ярким пятном светит активированный красным шаринган. Обито моргает: и красное, как и в мире снаружи, прячется, оставаясь только потерянным пустым чёрным взглядом скользить по лицу Какаши. — Привет, — кажется, Какаши что-то обещал Вселенной, если Обито очнётся, но сейчас в голове только монотонный звон. Наверное, подводят глаза, потому что обзор мутится как в далёком-далёком детстве. Обито поднимает здоровую руку, касаясь лица Какаши, и она горячая и живая.

*

Обито восстанавливается медленно: собранные буквально по частям рука и нога, ослабленный долгим сном организм дают о себе знать, но на его лице, наполовину перечеркнутом шрамами, светится знакомая улыбка от уха до уха. Он всё так же шумит, радостно чуть ли не хвостом виляет, разговаривая с Рин, которая частенько приходит его навестить на тренировках, но от этой улыбки Какаши, кажется, становится еще хуже. После того, как Обито очнулся, они ни разу не разговаривали и не виделись. Он оставил Какаши свой глаз, но у того до сих пор не получилось даже извиниться. Просто по уже устоявшейся новой привычке после каждого задания, каждой миссии, Какаши заворачивает туда, где тренируется Обито: смотрит издалека — так, что отсюда даже не выходит толком разглядеть его лицо. Обито восстанавливается долго, и Какаши всего разрывает от вины, но выхода для того, чтобы что-то исправить, как будто не существует. Слова извинения стоят в глотке, душат, словно ошейник с шипами, которым Какаши сам себя сковал, вложив поводок в руки Обито, который даже не знает об этом. И всё, что ему остаётся — просто быть рядом: день за днём наблюдать издалека за тренировками Обито, прикрываясь книжкой, которую читает, кажется, последнюю вечность; просто провожать того до учиховского квартала, следить за ним взглядом, пока он не скроется за воротами, и потом долго сидеть снаружи, пока не появится нового бессмысленного задания и придётся уйти. Какаши уже очень-очень давно кажется совершенно бессмысленным то время, которое его заставляют провести вдали от Обито.

*

Кажется, что потребность Какаши в Обито уже давным-давно достигла максимума, но она словно до сих пор разрастается с каждой секундой, с каждым их днём: и, когда Обито восстанавливают в ранге и отправляют на совершенно банальное и простое задание, с которым могут справиться даже генины, в одиночку — Какаши сбрасывает своё на Итачи, и исчезает прежде, чем тот успевает воззвать к его разуму. Он уже много месяцев назад признал, что разум — меньшее из того, чем стоит руководствоваться в жизни. Он следует за Обито на расстоянии, уже сам толком не понимая — достаточно ли этого для того, чтобы его не заметили. Или ему наоборот хочется, чтобы Обито увидел его — ведь последний раз, когда они действительно переплетались взглядами был, когда тот вышел из комы. Ещё раньше: когда наполовину разможжённое тело со слишком яркой и искрящейся душой отчаянно пульсировало желанием жить. Возможностью, которую Какаши отобрал, которую он не заслужил и никогда не заслуживал. Рассыпанной в прах мечтой о том, что Обито «порвёт всех на своём пути», прокачается и «станет Хокаге». Если бы была возможность обличить ненависть к себе в действия — Какаши бы уже давно это сделал. Вот только он не понаслышке знает, что суицид — выбор малодушия, так что его единственный вариант: следовать за Обито отныне и навсегда — совершенно естественный и единственно верный.

*

Задание — действительно сущая мелочь, доступная даже генинам: не в правилах Хокаге разбрасываться такими важными юнитами, как Обито. Он важный, потому что он сильный, потому что его душа — душа истинного шиноби, хоть и не факт, что Хокаге руководствовался этим из бесчисленных отчётов Какаши. Может на руку Учихе банально играет его родовое имя — всё это неважно, ведь спокойствие, которое пришибает волной, когда Обито после миссии снимает себе номер в отеле в ближайшей деревеньке — непостижимо ранее. Какаши открытым глазом пытается наблюдать за тенями, что скользят в номере Обито, но монотонный гул в до чёртиков уставшей сегодня голове перечёркивает всё извне. Это всего лишь первое задание, на которое отправили Обито не в привычном Обито-Какаши-Рин составе, но Какаши кажется, что он постарел не на один десяток лет. Реальность перед глазами искривляется, и Какаши моргает раз, другой, чтобы поймать в обзор Обито, но того нигде нет. — Может просто уже зайдёшь внутрь, раз всё равно следишь за мной? Наверное, это тот момент, когда надо сбежать, зарыть свои чувства и эмоции где-то далеко-далеко в лесу. Но рука Обито держит слишком крепко, и нестерпимо хочется преклонить колени перед этой рукой — просто прижаться к ней ближе, настолько, насколько Обито позволит. Какаши просто следует туда, куда его ведут — шаг в шаг за Обито. Хочется впитать его тепло — но собственная рука занемела — покалывает, совершенно не отдавая душе частички реальности. В номере Обито две кровати. Он легко толкает Какаши в грудь, заставляя осесть на одну из них. Опадает на вторую, буквально через пару минут начиная сопеть, и Какаши впервые за долгое время не кажется, что Обито заваливает камнями раз за разом, мгновенье за мгновеньем. Обито сопит громко — и нет повода как раньше проверять, жив ли он всё еще, так что мозг в конце-концов расслабляется, позволяя себе наконец-то полноценно отдохнуть.

*

Война давно позади, и Хокаге даже приходится махнуть на Какаши рукой, позволив сформировать из них с Обито новую команду. Находиться рядом с Обито, слушать его болтовню, иногда мимолётно чувствовать его тепло — Какаши толком и не помнит, что когда-то было иначе. Они становятся всё ближе и ближе, но этого почему-то всё равно мало. Хочется завладеть сознанием Обито и его душой, как он сам овладел всем существом Какаши. Ведь когда Обито ранят на одной из миссий, и он хватается за свежий кровавый росчерк на покрытой хоть и зажившими шрамами руке, улыбка — пусть и всего на мгновение — пропадает с его лица, как напоминание о том, что грех Какаши никуда не делся. Удавка на шее сжимается так сильно — что даже вдох сделать не выходит. Остаётся только сквозь потемневший воздух обессиленно наблюдать за тем, как Обито сбрасывает жилет, стаскивая водолазку, остаётся в одной майке — и всегда прикрытые по максимуму шрамы в свете высокой луны такие яркие и глубокие, что Какаши кажется, он снова чувствует боль от каждого из них, словно его самого полосуют по внутренностям. Он опускается на колени перед Обито и помогает затянуть повязку, так и оставшись не в силах отпустить его руку. Скользит подушечками пальцев по шрамам — они до сих пор болят, всегда болели, просто за лучезарной улыбкой Обито этого совсем не разглядеть. Он словно оберегал Какаши от боли, которую испытывал. Какаши не помогал и не защищал — сам был тем, кого защищают от груза собственной вины. — Извини, — оказывается это было не так сложно, и этого чертовски мало. Его извинения — ничто. — Это не твоя вина, — голос Обито как всегда успокаивает. Вот только всё, что он говорит — неправда. — Да и они совсем не болят. Он пытается отстраниться — но Какаши крепко удерживает его за кисть, поднимая к лицу, прижимается лбом, как хотел давным-давно, и, впервые с того, как Обито очнулся, смотрит ему в глаза. Тот машинально дёргается, прикрываясь свободной рукой. Смеётся нервно: — Урод, да? Правильным было бы давным-давно оставить Обито в покое, но несмотря на все страдания, что достались ему из-за Какаши, до сих пор безумно хочется просто оставаться рядом. Душа Какаши, трусливая и алчная — вот, кто на самом деле уродлив. — Такая мелочь не смогла бы сделать тебя уродом. Какаши осторожно касается шрамов на лице, и Обито прикрывает глаз, позволяя. Они больше не переплетены взглядами, но кажется, что Какаши в каком-то гендзюцу. Ресницы Обито еле заметно подрагивают, когда он ведёт подушечками пальцев вниз, залипая на рассечённую губу. Оглаживает тонкую белую полосу, и этого тоже слишком мало. Обито открывает глаз, но не двигается — позволяет Какаши всё, так что границы размываются и исчезают вместе с тем, как он стягивает маску, медленно наклоняясь ближе, мнётся долю секунды, давая кому-то шанс сбежать, и прыгает в бездну, утягивая Обито за собой. Это как будто они действительно оба в гендзюцу — вокруг не существует больше ничего, кроме губ Обито, что послушно раскрываются для поцелуя. Это так сладко и правильно — голову кружит его запах, тепло его тела, языки, что сплетаются в танце, как будто они делали это уже не раз — или просто давным-давно этого ждали. Какаши свободной рукой обхватывает Обито за шею, прижимая еще ближе. Всё наконец-то встаёт на свои места. И он совсем не против окончательно задохнуться в этом поцелуе, который словно раз за разом убивает и перерождает, хотя бы немного ослабляя заполнившее его бесконечное чувство вины.

*

Недельная миссия на одного тянется бесконечно. Сосредоточиться на чём-то настолько сложно, что Какаши только каким-то чудом с неё возвращается целым и невредимым. В голове нонстопом крутится их с Обито поцелуй, перетирая все остальные мысли. Жаль, что пришлось сорваться по приказу Хокаге практически сразу — не вышло насладиться этим еще и еще. Губы горят, а жадность разрослась до космических масштабов. Когда он доходит до деревни — уже давным-давно ночь, но просто изменить своей новой-старой привычке уже не выходит, и Какаши впервые проникает на территорию Учих, тенью проскальзывая к дому Обито. Буквально пару минут стоит снаружи, всё-таки окончательно сдаваясь и проникая к тому в дом. — Я уже думал, ты не придёшь. Обито лежит на кровати, закинув руки под голову. В тусклом лунном свете, когда он в одной только майке, не под слоями формы, его шрамы снова такие заметные. Какаши проходит к кровати, легко опускаясь на её край. Наверное надо бы что-то сказать, но мысли в голову не идут. С тех пор, как он сам себя привязал к Обито, это расставание было самым длительным, так что он просто-напросто банально соскучился. Обито скользит пальцами шрамированной кисти вверх по предплечью Какаши, не давая времени на то, чтобы собраться — хотя это, в общем-то, теперь кажется таким неважным. Мягкая ткань маски легко соскальзывает с лица, и уже совсем нет причин отказаться от того, чтобы перехватить кисть и снова коснуться губами чужих пальцев, едва заметно вздрагивающих в ответ. — Я рад, что ты жив. Обито здоровой рукой хватает Какаши за жилет, тянет к себе, кружит голову, выдыхая в самые губы. — А как иначе? Целует, отдаваясь этому мгновению единения целиком, и Какаши иступлённо жмётся к нему, проникая руками под тонкую ткань майки, оглаживая всё, до чего может дотянуться. Сейчас они ближе, чем когда-либо, и теперь очевидно, что просто смотреть на Обито издалека было бы совсем-совсем недостаточно.