10

Twenty One Pilots — Goner (piano version)

1890 г.

      Когда они встретились впервые, ни один из них и подумать не мог, что их молчаливая игра в гляделки затянется на целых десять лет.        Белокурому Чимину было слегка за восемь, а кареглазому Чонгуку едва исполнилось семь. Он был настолько тихим и до ужаса простым, что Чимин каждый раз начинал невольно удивляться, как вообще может расцветать на таких бледных губах необыкновенной теплоты улыбка, а дикие волчьи глаза искриться сладким мёдом, заставляя невидимого созерцателя на мгновение затаить дыхание и остановиться. Чимину казалось счастьем вот так просто смотреть на него и не понимать, отчего на душе становится жутко тоскливо.        Их истории были совершенно разными: один не помнил ничего, кроме материнской песни и запаха хрустящей корки хлеба поутру, другой же каждую ночь забивался в самый тёмный угол их старого приютского шкафа и чувствовал, как снова и снова липнет к рукам родительская кровь. Чонгук был сыном пекаря и матери-пастушки, которые однажды не вернулись из далёкой деревни домой, а Чимин продолжал упрямо молчать, на протяжении года выслушивая обвинения в слабоумии.        Свой первый день в сиротском приюте он помнил едва ли, но точно знал, почему вообще продолжал о нём вспоминать. В тот жаркий майский день небеса сотрясались громом, но не было дождя, и липла к груди грязная порванная рубаха. Дышать пыльным воздухом получалось с трудом, и всё ещё дрожало от ужаса хрупкое тело, а золотые локоны окрасились в отвратительный землистый цвет. Старая повозка подскакивала на каждом камне, и Чимина отбрасывало из стороны в сторону, совсем как тряпичную куклу. Старику-кучеру не было до него никакого дела, впрочем, как и до его убитой матери-лоретки. Он лишь изредка покрикивал на свою клячу и хлестал воздух тугой вицей, проклиная вслух смотрителя деревни за то, что тот приказал именно ему избавиться от юродивого сиротки.        — Вылазь, чёртов бастард! — захрипел громкий бас ссохшегося брюзги, когда телега остановилась у самых ворот старого кирпичного дома.        Чумазое детское личико скривилось от тоски и страха, и Чимин, нырнув в самый дальний угол телеги, крепко вцепился руками в солому и совсем притих. Однако, перекрыв собою знойный свет, ворчливый старик сам поволок мальчишку на землю и ударил его по лицу, ехидно приговаривая, что в этом месте бить будут гораздо сильнее. Припухшие глаза вновь вымокли от слёз, когда к воротам подоспела незнакомая толстая женщина в переднике и такой же свиноподобный мужчина с тонкой бородкой и треснувшей тростью в руках.        — Вот! Это тот самый оборванец, чью грязную мамашу зарубил топором наш пьяный лесник. Он уже второй день молчит и шугается всех, как обезумевший. Делайте с ним всё, что захотите! Нам такая обуза ни к чему.        Поскрипывая, телега скрылась в клубе пыли, и за Чимином навсегда затворились чугунные ворота детского приюта, где его ждала ледяная вода из массивного таза и кусок горького мыла с жёсткой мочалкой, которая растёрла его спину до зудящих царапин. За обедом Пак ни разу не притронулся к своей тарелке, лишь редкие слезинки шлёпались в деревянную кружку с пресной водой и крутился под ногами потрёпанный кот. Чимин по-прежнему молчал и незаметно сторонился остальных детей, громко галдящих от него по правую руку.        В тот душный майский вечер солнце отчего-то спешило спрятаться от его пытливых детских глаз и золотило небо, скатываясь прямиком в тихую водную гладь. Чимин сидел на каменной скамейке в опустевшем маленьком саду и, сгорбившись, смотрел, как бьются за добычу чайки. Жаль, и у него не было крыльев, горько раздумывал он ровно до того момента, пока на его плечо не легла чья-то тёплая ладонь. Чимин в который раз вздрогнул всем телом от испуга и сжался сильнее, вероятно ожидая, что ему вновь сделают больно, но высокий черноглазый мальчуган всего лишь перепрыгнул через лавку и сел на корточки прямо перед его носом. Сначала Чонгук недолго рассматривал его, зажмурив от солнца левый глаз, и слегка почёсывал свой затылок, будто бы смущаясь слов, которые хотел донести, а после тяжело вздохнул и двинулся ближе.        Всё это время он неловко перебирал в руках печенье, завёрнутое в белый носовой платок, и неожиданно для Чимина вложил небольшой свёрток ему в руки, а тот смотрел на незнакомца, словно дикий зверь, оббегая взглядом смешной нос, усыпанный бледными веснушками, и, смущаясь, поглядывал на такие же тонкие губы, затронутые мягкой улыбкой. Чонгук, казалось, всё ещё хотел заговорить с ним, но вдруг с порога большого кирпичного «замка» раздался грозный звон колокольчика и грубый голос толстой няньки, которая наказывала ребятне поскорее забираться в свои постели. Взгляд Чонгука заметно помрачнел, а Чимин, совсем как трус, быстрее соскользнул на землю и убежал прочь, всего лишь на мгновение задержавшись у самого порога, чтобы ещё раз посмотреть на доброго чудака, вдруг заставившего его щёки пунцоветь.        С того самого дня он всё никак не мог надышаться, стремительно утопая в сладком мёде, которым были пропитаны радужки тех восхитительно глубоких глаз, пока, наконец, не осознал, что сердцем и телом хотел бы принадлежать лишь одному человеку. Чонгук и по сей день смотрел на него так, как не был удостоен ни один, но подойти и заговорить с ним по-прежнему не решался, будто бы присматривался и изучал его привычки издалека. Они оба были мечтателями, незримо черпали друг в друге вдохновение, и это было, пожалуй, единственной возможностью для них воссоединиться вновь.        Но однажды — в последний день жаркого июля — звёзды решили сыграть с ними забавную шутку, через десять долгих лет заставив встретиться лицом к лицу на берегу холодной реки. Чимин перепрыгивал с камня на камень, напевая мотив деревянной губной гармони, когда вдруг увидел носки чьих-то потёртых сандалий, приземлившихся прямо перед ним. С секунду он по-глупому таращился под ноги, но, едва вздёрнув голову, увидел два раскосых чёрных глаза, поблёскивающих золотом в лучах ласкового солнца, и веснушчатую улыбку, в которую был так влюблён.        Чонгук был похож на огромного чёрного волка, и так очаровывал его глубокий взгляд, в котором читалась совершенно потусторонняя тяга к свободе и огромное желание непременно показать себя. Желание отыскать в этом необъятном мире всего лишь одного человека, который бы мог ему всё это дать. И сейчас он точно был уверен, что нашёл его: маленького нелюдимого лисёнка с золотистой шкурой, трепетно хлопающего ресницами всего в сантиметре от него. Им обоим хотелось кричать так громко, чтобы отовсюду разлетались птицы, и всё это ни то от жуткого смущения, ни то от радости и жажды познать, наконец, друг друга сполна.        — Если захочешь, приходи сегодня ночью на чердак, — шепнул Чонгук, не отводя своего взгляда, и лёгким движением пальцев коснулся чужой ладони. Чимин неровно выдохнул, совсем позабыв о том времени, что держало их обоих на привязи, и приготовился слушать ещё, но Чонгук спрыгнул на землю и напоследок сказал: «Я готов ждать тебя ещё десятки лет, только бы однажды мы смогли сбежать отсюда вместе».