10

      Мысли о свободе терзали каждого из них хотя бы раз. Чонгук уже давно не видел красоты в дымящемся оконной пылью рассвете и нехотя просыпался каждый новый день, надевая всю ту же накрахмаленную рубаху и расчёсывая деревянным гребнем спутавшиеся волосы. Строгие наказы стегали его бунтовскую натуру жёсткой плетью и вгрызались в белую грудь смердящими клыками, заставляя его чувствовать себя ничтожным и не способным даже на самый ребяческий поступок. Чимин, как никто другой, мог понять его страсть к неограниченной свободе. Желание сбежать и раствориться в тлеющем пожаре заката тонкими нитями связывало их воедино, будто бы опутывало с ног до головы, заставляя вздрагивать от нетерпения, только бы прикоснуться друг к другу вновь и почувствовать то, в чём заключалась их личная независимость.       Безжалостная усталость, угнетая, грелась в их беспечных сердцах, пока те двое украдкой прислушивались к шороху десятка одеял и простыней. Чимин изнемогал, ведь прежде ему ещё не приходилось ждать чего-то так сильно. Холодная дрожь крепко держала его за руки, заставляя кусать от волнения губы. Те же чувства смущали и Чонгука, в чьих глазах, казалось, на мгновение потухло желание отдать своё тело во власть буйной стихии и покинуть вечную петлю серых будней навсегда. Теперь его голову переполняли миллиарды мыслей о том, как сильно ему хотелось бы сорвать печать долгого и невыносимого молчания, по глупости едва не превратившегося для них в трагедию.        Едва на небе загорелась самая далёкая звезда, Чонгук скользнул на трепещущие от шага доски и неслышно, словно тень, метнулся к узкой лестнице, увязшей во мраке ночи. Он ступал, почти не касаясь подошвой шатких ступеней, чтобы не разбудить любопытных обитателей тесных комнат, но чьи-то неосторожные и нелепые шажки, увязавшиеся за ним следом, чуть не подняли на уши весь дом. Чонгук остановился и боязливо обернулся на притихшие звуки. Извечное недоверие к собственным догадкам не позволило ему сразу распознать, кому принадлежит неуклюжий шаг.       — Прости… — послышался до ужаса смущённый шёпот из глубин коридора, и шажки засеменили чаще, пока их обладатель едва не полетел носом вниз, запнувшись о загнувшуюся от влаги доску.       Чимин с перепугу успел схватиться за рукав чужой ночной рубахи и в мгновенье оказался у Чонгука в руках. Из комнаты хозяев послышался недовольный храп и сонное ворчание, заставившее ребят замереть в одном положении на некоторое время. Ещё никогда прежде Чонгук не чувствовал себя настолько взбудораженным и живым, как в эту ночь. Теперь в редких забегах на чердак он был готов увидеть больше, чем простое нарушение правил.       В поблёскивающих ночным светом глазах напротив сверкнул лёгкий испуг, и Чимин с трудом подавил досадный смешок, ведь был совсем не глуп и понимал, чем маленькая оплошность могла бы обернуться для них обоих. Но отчего-то он подумал, что дело было в совершенно ином. Лицо Чонгука изобличало крайнее удивление, а щёки дёргались так, будто бы он всё ещё не мог решиться, какую именно эмоцию ему следует показать. Чимин же глядел на него непроницаемо, ведя подобную битву в своей голове.       — Честно? — наконец, шепнул ему Чонгук. — Я и подумать не мог, что ты так легко согласишься на мою авантюру.       Чимин моргнул два раза, словно не понимая, что обращаются к нему, но всё же ответил: «Я тоже», а после почувствовал, как рука, крепко держащая его за поясницу, неловко переплела их пальцы вместе.       — Мне только хотелось… Показать тебе кое-что. Последние два дня только этим и жил. Думал, не выдержу больше, не знал, как с тобой заговорить… Но за нас, кажется, уже давно решили, — через лёгкую дрожь в руке Чимину передалось чужое волнение, и скромное упущение в виде улыбки едва не коснулось его лба.       В тот момент Пак почти не дышал, всё ждал чего-то, но напрасно. Внезапно его резко унесло в сторону, вверх по ступенькам, и он даже не успел ни о чём подумать, а рука всё ещё крепко сжимала другую, тянущую вслед за собой. Чонгук предстал перед ним в свете неуклюжего юноши, что совсем не вязалось с привычным Чимину образом, но от этого обоим становилось лишь интереснее: всё равно, что достать обросшую пылью бутылку и прочитать записку, оставленную внутри много лет назад. Пак смотрел ему в затылок с восхищением, совсем не подозревая о том, насколько крепкой окажется впоследствии их связь.       С негромким скрипом отворилась деревянная дверь на чердак, но вместо ожидаемой темноты, ребят встретил серебристый свет, окутавший каждый уголок тесной комнатки. Чимин замер на пороге, любопытно оглядывая потайное место, а Чонгук принялся рыться в сваленных в кучу вещах, словно крот, пытаясь отыскать старенькую подзорную трубу. Даже несмотря на то, что сквозь щели в стенах пробивался холодный сквозняк, а по полу кружили комки пыли, Чимин нашёл чердак вполне уютным местом, но больше всего его детскую натуру привлекло огромное окно в крыше, через которое, казалось, можно было разглядеть всё небо.       Наконец, Чонгук выпрямился и достал из-под скособоченного стола небольшую шкатулку с вырезанными на крышке узорами. Одной рукой он поманил к себе отрешённого Чимина, а другой крепко придавил деревянную коробку к столу. Чонгук замер в нерешительности всего на секунду, отчего-то вгоняя Пака в краску, и неслышно усмехнулся себе под нос.       — Прошлой ночью я снова разговаривал с Луной, — с хрипотцой начал его тихий голос. — Она рассказала мне, как невыносимо тоскует по Солнцу, и как надоели ей эти холодные, безжизненные звёзды. Сначала я не понимал, о чём она вообще толкует, ведь Луна и Солнце никогда не встречались… но потом я вспомнил про тебя. Всё встало на свои места, — Чонгук тяжело выдохнул и поднял на Чимина помутневший взгляд. — Поцелуй меня, Пак Чимин. Ты — моё Солнце. И я бы предпочёл сгореть, пытаясь проложить тебе короткий путь к звёздам, чем до конца своих дней быть всего лишь ослеплённым наблюдателем.       Безответная тишина, казалось, вновь возвращала их в прошлое. Чимин, глотая слёзы, упрямо глядел в пол и не смел поднять своих глаз. Щелчок замочка на шкатулке будто бы поставил точку в их молчаливом диалоге и прогнал последние тлеющие надежды, разрушая их прекрасную сказку. Чонгук взял в руки маленькую подзорную трубу и от досады нахмурил брови. Пальцы снова были перепачканы в чёрной пыли. Где-то глубоко в душе он чувствовал, как гложет сожаление о сказанном, и до сих пор не мог понять причину чужих слёз.       Но в один миг их настроения переменились.       Чимин размазал слёзы кулаком и вытащил из маленького нагрудного кармашка тот самый белый носовой платок, в который когда-то было завёрнуто печенье. Пак ухватился пальцами за самый край чужого рукава и притянул запачканную ладонь к себе, молчаливо ухаживая за каждым пальцем. На мгновение Чонгук услышал мотив колыбельной, что пела ему мать, и, вздрогнув, крепко ухватился за руку Чимина, с небывалой тоской внимая его перепуганному взгляду. Ресницы трепетали в предвкушении чего-то до времени казавшегося невозможным, и Пак медленно осел в чужих объятиях, поддаваясь искушению очернённых помыслов.       — Ты только скажи: сбежим мы вместе или нет. Мне ненавистно видеть тебя таким несчастным каждый день, ненавистно это место и люди. Они лишены способности мечтать и верить в нечто большее, но я вижу это в тебе, и мне не хочется наблюдать то, как ты здесь загибаешься, — Чонгук шептал слова в чужие губы, опьянённый сильным возбуждением, и, казалось, ему совсем не важен был ответ, но он покорно ждал, сжимая в своих руках вожделенное тело почти до безумия. Чимин сладко выдохнул и замычал настолько измученно и нетерпеливо, что едва не повалился с ног, упиваясь долгожданным вкусом разрисованных веснушками губ.       — Мы сбежим отсюда… — без устали повторял Чонгук. — Сбежим отсюда вместе, и я покажу тебе весь мир…       Чимин ликовал.       Жадные ласки вырывали с корнем их самообладание. Словно дикие звери, они наслаждались друг другом, сжигая ненавистное молчание во вспыхнувшем между ними пожаре. Пак впервые разрешил кому-то касаться себя так долго и с нежным стоном позволял чужим рукам стаскивать с себя запачканное влагой нижнее бельё и целовать дрожащий от безумной прихоти живот.       Чонгук едва не разорвал его пижаму. Не глядя, стаскивал всё подряд. Разгорячённую кожу обжигал редкий сквозняк, и скрипели под тяжестью небрежно застеленные старыми одеялами половицы. Пак молил не делать ему больно, а между тем шептал бессвязный бред, пока Чонгук ласкал его рукой и крепко прижимал к себе, скуля, как маленький волчонок.       Их дуэт был воистину прекрасен: два молодых, сплетающихся друг с другом разгорячённых тела. Влюблённые не замечали жалких недостатков, лишь наслаждались ими, теряя голову от, казалось бы, таких грязных и постыдных вещей. Их ломающиеся от протяжных стонов голоса вдруг превратились в само олицетворение чистой любви и счастья единения друг с другом. Чимин почти не помнил себя, он был на грани безумия от терзавших его тело губ и ластился к Чонгуку, прижимаясь грудью к его широким плечам.       Они по-настоящему задыхались в погоне за неумолимым временем, пытались оттянуть его хотя бы ещё на пару жалких минут, но жадные ласки кружили им головы, позволяя лишь чувствовать и слышать томные возгласы друг друга. У Чимина была нежная и тёплая рука, он словно заранее предвидел каждое движение Чонгука: заставлял его плавиться прямо на глазах и двигаться резче с явным желанием познать теплоту чужого тела сполна, в то время как сам негромко вскрикивал вслед своей чувствительности и гладил чужую ладонь, в редких порывах впиваясь в неё короткими ногтями.       Ленивые поцелуи и несдержанные вздохи ярко сопровождали их совместный финал. Столкнувшись лбами, юноши приятно оттягивали момент, когда им снова придётся разойтись по койкам и с превеликим нетерпением дожидаться утра. Шипящее дыханием молчание Чимин прервал первым.       — Ты говорил о том, что не хочешь моей гибели, как всё ещё способного на что-то человека, но о себе не вымолвил и слова, — он замолчал всего лишь на мгновенье, пытаясь не соврать потом. — Поверь, я знаю, что тебе намного хуже.       Чонгук, помедлив, клюнул носом в его растрёпанную макушку и глубоко вдохнул. Так, что слышалась сокрытая печаль.       — Никак не надышаться мне тобой, — прошептал он, словно тайну, и улыбнулся маленькой ладони, уместившейся у него на груди. — Прости, что был так глуп. Я думал, ты меня отвергнешь. Хотел бежать, но побоялся не узнать твоего истинного ответа. И не сдержался — подошёл. Теперь мне путь заказан: я не смогу жить без тебя.       Чимин жадно внимал каждому его слову и уже не мог сдержать собственной улыбки. Не имея ни малейшего представления о том, что может случиться с ними через десять минут, он уже ясно видел их счастливое будущее, наивно и по-детски мечтая отправиться на корабле в сказочное плавание, чтобы изучить далёкий материк.       Они сбежали следующей же ночью, громким смехом разрушая годы бесцельных скитаний, оставленных далеко позади. Их затянувшаяся история превратилась в настоящую сказку и подарила двум влюблённым сердцам счастливый конец. И однажды, наткнувшись в забитом до отвалу пабе на подвыпившего гражданина с густыми усами, двое парней вдруг стали частью дружной команды моряков и отправились покорять бесконечный горизонт.       — Я так счастлив, — вновь и вновь повторял осипшим голосом некогда нелюдимый Пак Чимин.       — Я тоже, — вторил ему звонкий голос Чон Чонгука, и уже вдвоём они кричали об этом с палубы морю, хватаясь за скользкие верёвочные канаты голыми руками.