Родители наук

      На свежем воздухе Чимину снились дни жителей того дома. Дни, неотличимые друг от друга вовсе, полные страдания от скуки. Можно было бы думать, что жизнь их всех некогда была преисполнена страсти, а теперь она спокойна и потому скучна, но нет же: она только сузилась до привычных домашних стен. Пак тогда вскинул голову и, поражаясь своим действиям, нетипичным для него, рёк презрительно: "Вы, дети четырех стен, жертвы человеческого "убийства" и собственного проклятия, низко, но и естественно для вас использовать меня как утеху!" Тут он скривился в усмешке и, резко развернувшись, обнаружил себя на холме. Вот Юнги, подойдя медленно, уложил его на землю и закрыл глаза рукой, низко склонившись. Челка старшего щекотала Чимину лоб, на щеки капало что-то горячее и пахло железом.       То, что далее произошло, Пак полагал, чудилось ему: в какой-то дьявольской горячке Мин принялся целовать его, то плача, то разражаясь хохотом. Рука Юнги до несказанной боли сжала плечо младшего, он начал с чего-то вдруг просить прощения у Чимина свистящим шепотом и трепетно молить не ходить ночью на улицу.       Танцор на жалость эту озлобился, как на оскорбление, вскочил, прижал кисти старшего к своей голове и приказал: "Дави!" Чимин помнил ту глухую боль, когда холодные тонкие пальцы врезались в череп его, сдавили мозг почти до потери сознания, но давление это Пак действительно ценил как то, что проверяло его - он все еще был способен мыслить и сознавать, будучи со сжатой головой. Пальцы Мина, подобные болезни, насыщали иммунитетом, некой зверской силой. Глаза Чимина страшно полыхали, инстинктивно взвыло странное отвращение в нем, раздирая изнутри. Пак с силой толкнул своего хена и, дрожа от возбуждения, вдавил тому свой ботинок в грудь. Наступая на него, младший чувствовал, будто сам себя втаптывал в землю, сердце его трепетало и обливалось кровью, а горло, выпуская выдавливаемый воздух, хрипело, как при гнусной болезни. А ему все мало: Чимин продолжал давить на грудь, сам задыхался и кашлял, но был рад почему-то топтать Юнги. В страшном хохоте он вскинул голову, раскрыв дотоле сжатые глаза. И что же увидел он! Все небо застелило темное зеркало, перепачканное разводами и отпечатками ладоней. В отражении парень разглядел, как корчится под ним Юнги и напрягает все свои мышцы, чтобы только вдохнуть; однако узнал ли младший себя в зеркале? Волчьими глазами глядел на него и скалился кровожадно не его образ - образ Тэхена! Его сверкающий взгляд заворожил Чимина - так ворожит ягненка перед его смертью блеск ножа.       Из ниоткуда, буквально из черноты, в отражении выросли жители именитого дома. Разорванными ртами без языков некоторые из них выдавали хрипы, визги, шипения. Ким Тэхен гоготал от странной радости, обуявшей его в такой момент. Он сквозь зеркало протянул руку к Чимину и уложил ее ему на голову. Снова Пак ощутил то давление на мозг, которое в этот раз, не принеся парню никакой отрады, вселило в него страх, подобный трепету жертвы. Он приготовился бежать, но тело, обмякшее, ослушалось его, замерев. Вот пальцы Тэхена скрючились и Чимин приготовился расстаться со своими глазными яблоками, как вдруг над самым ухом услышал он голос Юнги и отхватил легкую оплеуху: "Уже темнеет. Тебе идти надо".       Парень резко вскочил, стряхивая покачиваниями сон и в стыде пряча глаза. Ему вспомнилось все виденное во сне, все, что хен делал с ним, и все, что он делал с хеном. В раскаянии Чимин готов был упасть на колени и приложиться губами к ботинкам старшего, совесть окунала его лицом в позорный сон. Но он не кинулся на землю - лишь гордо выпрямился, раздираемый, однако же, острым жжением изнутри. Его штыком держало что-то новое в нем, то, что говорило о собственном величии Пака, о гордости, о личной чистоте. "Держи эти раскаяния при себе, а после смой их, как смываешь грязь, - сказал он себе. - Велика же причина ботинки целовать!"       Чимину льстил бурлящий внутренний жар - он пробуждал в нем горьковатое чувство мелкого пакостника, чувство, по которому, казалось, голодали ячейки его души; и теперь ячейки эти наполняются. Хотя также состояние его следует сравнить со снятием лишней одежды или сбрасыванием балласта. Пака обожгло это первое ледяное прикосновение новой свободы - он будто выбрался из-под снега и вздохнул на морозном воздухе. Ему захотелось покартинней скривиться в ухмылке, расхохотаться и, быть может, закричать.       И если уж говорить о криках, то Пак наконец вспомнил одну вещь:       -Юнги-хен, что это за вопли разносятся по округе каждую ночь?       Мин сверкнул глазами в его сторону, но и расплылся в теплой улыбке в ту же секунду.       -Дети из соседней деревни постоянно устраивают здесь, так сказать, собрания.       "Всё врет", - подумал про себя Чимин.       -И их не волнуют дикие звери?       -Ни капли: пойди уйми их буйные бесстрашные головы. Их крики сами кого хочешь напугают.       Не понимая своих чувств в этот момент, Чимин поджал губу и развернулся, но прежде, чем сойти с холма, услышал: "Я вижу, ты чем-то обеспокоен. Так хорошенько выспись сегодня". Приняв это за издевку, совершенно обескураженный и чувствующий неладное Пак неумело попрощался со старшим и очертя голову кинулся к дому. Путанная куча мыслей назло гналась за ним, грозясь укусить за пятки или бросить под ноги скверное подозрение. Уже будучи у самого порога, парень вдруг подумал и о том, как пугает необычность его новых чувств к Юнги. Он теперь испугался этого гордого жара внутри себя, словно от опьяняющего всепоглощающего восхищения этим человеком Чимин перешел к презрению. Куда подевались вдохновение и горячая любовь, теребящие душу танцору пару дней назад? Их нет! И неужели он, одержимый идеей новой жизни, позволял себе бездельно ждать от Мина возбуждения этой самой души? Пустое дело!       У двери Чимин упал на колени, уперся головой в деревянный косяк и протяжно вздохнул. Как же стыдно стало ему, каким глупым и загнанным он себя ощутил!       Его манило найти спасения в своих записках. Он ветром влетел в дом, взобрался наверх и - за поворот, к библиотеке. К тому месту, что хранило все существо Пака вечерами. Он хлопнул дверью, закрылся на замок и, выудив помятые записи из внутреннего кармана рубашки, пришел к философии на исповедь. Парень на бумаге в подробностях описал свой сон, перечитал и ужаснулся: некая мысль мелькала перед ним, он слышал голос символизма и уже готов был схватить какую-то мораль за хвост, но всё от него ускользало. Чимин, как ошпаренный, кинулся рыться в книгах, без знания всякой цели просматривая одну за другой. Вот-вот, думал он, под руку попадется та самая , сама откроется на нужной странице и до сих пор неведанная и необъяснимая Чимином жажда будет утолена.       Наконец, наглотавшись пыли, танцор осел и произнес:       -Возможно, эту странную лихорадку излечит та самая тайна, которую мне собирался поведать Юнги.       -Лихорадка? Ты простудился? - послышался из глубины комнаты не слишком взволнованный голос и обладатель его подошел к Чимину.       -Чонгуки! - Пак закашлялся, испугавшись. - Все настолько странно, что мне не следует удивляться твоему появлению здесь. Эта жизнь сделает из меня шизофреника.       -В самом деле. Но я услышал, будто Юнги обещал тебе какую-то тайну.       Чон прищурился странным образом, что не ускользнуло от внимания Чимина:       -Ты выглядишь так, будто сам знаешь об этой тайне всё, но спрашиваешь меня, дабы потешить самодовольство, мол, "Я знаю то, чего не знаешь ты". Лучше расскажи, что за человек такой Юнги.       В этот раз лицо Чонгука вытянулось в удивлении, и, предупреждая все вопросы, танцор добавил:       -Будет невежливо, если я спрошу у него об этом спустя столько дней.       Младший сглотнул.       -А писатель он! Любит отдыхать в этих местах после завершения работ. Даже не спрашивай, где его дом - он никому не говорит, - речь Чона была тороплива и полна нервических плясок, что не понравилось Чимину - он и в этом нашел нечто недоступное первому взгляду. Подозрения копились в нем и, чтобы убить хотя бы одно из них, он решил с наступлением утра отправиться в соседнюю деревню, откуда, следуя словам Юнги, приходили шуметь дети. Чимин уже предубеждал себя их не найти.